Интересно, неужели Беренгарии еще никто не рассказал о странных пристрастиях Ричарда? После известного покаяния в Мессине Ричард не изменился и постоянно держал при себе, судя по рассказал Рейнера, или Блонделя или какого-нибудь похожего на девочку пажа.
— Неужели я сама виновата в его холодности? — вопрошала Беренгария. — Но как мне родить ему наследника, если он не желает со мной спать? Алуетт, его жизни постоянно угрожает опасность, ведь он все время лезет в самое пекло вместо того, чтобы командовать на расстоянии.
— Миледи, Ричард всю жизнь воюет. Он просто не может быть сторонним наблюдателем.
И Алуетт принялась расчесывать длинные черные волосы королевы, что всегда действовало на Беренгарию успокаивающе.
— А что, если его убьют и он умрет, не оставив наследника?
В этом крике, сорвавшемся с губ Беренгарии, Алуетт услыхала еще кое-что. Если Ричард умрет, не оставив наследника, что будет с ней самой, с его вдовой? Но Алуетт подумала, что и с наследником она будет не в большей… если не в меньшей безопасности, ведь регентом станет принц Иоанн.
— Все в руках Божьих, миледи, — проговорила Алуетт, подумав, правда, что надо было сказать что-нибудь повеселее. — Может, вы попросите королеву Иоанну сказать ему о ваших печалях?
— О нет, нет! Никогда! Обещайте, что вы тоже ничего не скажете! Иоанна считает, что Ричард всегда прав, и подумает, будто я капризничаю. Нет, я не могу жаловаться на него!
Алуетт удивилась. У обеих королев установились добрые отношения, вероятному потому, что они оказались почти ровесницами. Иоанна, будучи все лее несколькими годами старше, наслаждалась ролью воспитательницы королевы. К тому же у нее всегда была слушательница, когда она принималась рассказывать о детстве Ричарда. Однако немного подумав, Алуетт признала правоту Беренгарии, которую Иоанна сразу же полюбила, потому что они обе боготворили Ричарда. Иоанна пронесла свою любовь незапятнанной через годы, потому что жила в отдалении и не знала многого из того, что рано или поздно становится известным жене. Она могла бы даже отвернуться от наваррки, приди ей в голову, что Беренгария недовольна Ричардом. А Беренгария боялась потерять ее, потому что была совсем чужой среди норманнов.
«Бедная маленькая принцесса, — подумала Алуетт. — Вышла за прославленного рыцаря, и что же? Теперь она еще более одинока, чем раньше. Несладко быть забытой женой в окружении чужестранцев».
Алуетт погрузилась в размышления, из которых ее вернул уже спокойный голос Беренгарии, вновь обретшей королевское достоинство.
— Алуетт, пожалуйста, забудьте, что я вам сказала. Не мое дело замечать недостатки у величайшего рыцаря христианского мира. Наверно, я просто неблагодарная… Ведь мне так повезло. Я стала женой такого человека. Пожалуй, я покаюсь в своем грехе, если вы простите меня.
Прежде чем Алуетт нашла слова утешения, Беренгария опустилась на колени и принялась перебирать четки.
Алуетт была свободна. От нечего делать она поднялась на палубу, где, взяв в руки лютню, вполуха слушала спор сицилийки, фрейлины Иоанны, и леди Районы о свойствах разных духов.
Утром Беренгария была сама не своя. Они получили известие, что Ричард заболел леонарди, загадочной местной болезнью. Многие уже умерли от нее. К тому же у него была лихорадка, которая мучила его еще в Сицилии и на Кипре. Прошел слух, что его жизнь в опасности.
Беренгария плакала и кричала, что, если он умрет, она утопится, но, если Господь спасет его, она готова отдать себя в руки Саладина!
— За мои грешные мысли достойное наказание — стать наложницей неверного, — заявила она Иоанне и Алуетт.
Иоанна, ничего не зная о жалобах Беренгарии, ответила ей довольно сухо, что Ричарду вряд ли понравится такая плата за его выздоровление, и предложила всем вместе отправиться на берег и посмотреть, не могут ли они быть чем-нибудь полезны заболевшему королю.
Ричард выказал явное недовольство их появлением, ибо не желал показываться ни сестре, ни жене в больном виде. Алуетт не могла видеть его слипшиеся золотые кудри и усталые голубые глаза, загоравшиеся в ответ на любящие взгляды Беренгарии, но она слышала, как он что-то раздраженно ответил ей на ее жалобы. Ему ничего от них не надо и пусть они оставят его в покое, пока он не поправится, нечего им слоняться по лагерю без дела. Самое лучшее для него утешение, что Филипп тоже заболел и не может опередить его, пока он валяется в постели!
Однако он не стал противоречить Беренгарии и разрешил леди Алуетт остаться и играть ему на лютне. Ему, видите ли, надоело слушать все время одного менестреля! При этих словах короля Алуетт услыхала, как кто-то тяжело вздохнул и пошел к выходу.
— Я не разрешал тебе уходить, Блондель! — крикнул король.
— Прошу прощения, сир. Разве не об этом вы только что сказали? — ответил, не останавливаясь, обиженный Блондель.
Никто из приближенных Ричарда не осмелился бы на такое, однако молчание короля говорило о том, что Блонделю даны особые права. Поняла ли это Беренгария?
Вскоре обе королевы ушли, и, хотя Беренгария от души поцеловала Алуетт в лоб, Алуетт не удивилась бы, если бы узнала, что она уязвлена предпочтением, оказанным ей Ричардом. Ладно, не ей решать, прав Ричард или нет.
Около часа она играла на лютне и пела для короля, который одобрительно хлопал в ладоши и много хвалил ее. Если песня была ему знакома, он присоединял свой отличный баритон к ее чистому сопрано.
В конце концов больной король устал.
— Вы доставили мне большое удовольствие, милый Жаворонок. Просите, что хотите, и, если это в моей власти, я, Ричард Плантагенет, исполню вашу просьбу.
Чего же ей попросить? Побрякушки ей были не нужны, а не во власти короля сделать так, чтобы вместо здешней жары был прохладный весенний день с легким ветерком и теплым солнышком. И тем более он не в силах избавить ее от всепоглощающего и непонятного чувства вины, которое точит ее изнутри.
Потом она придумала. И как только посмела! Но слова сорвались у нее с языка прежде, чем она успела испугаться! — Ваша милость, мне ничего не надо для себя. Но я хотела бы попросить за королеву Беренгарию и королеву Иоанну. Они очень скучают без вас, милорд, и им совсем несладко на корабле. Право, никакие трудности… или опасности не смутили бы их, если бы вы разрешили им жить в лагере. Ведь они прибыли сюда не для того, чтобы царить тут, а чтобы помочь вам, сир.
Наступило молчание, и Алуетт уже сама была не рада, что понадеялась на доброе расположение короля.
Вдруг она услыхала звон. Это Ричард в сердцах запустил пустой чашей в щит. Алуетт вздрогнула и подумала, что следующий предмет полетит в нее.
Она встала, не зная, что лучше, стоять на месте или попытаться отыскать дорогу к выходу.
— Нет, нет, подождите, леди Алуетт, — сказал Ричард. — Прошу прощения, что испугал вас своей выходкой… А вы так хорошо мне пели! Скажите… Вы когда-нибудь чего-нибудь просите для себя? Не удивительно, что Рейнер любит вас! Какая пропасть между вами и Иоанной с ее вечным подай ей нового, богатого — и, заметьте, здорового! — мужа и Беренгарией с ее надоедливыми ужимками! Это не они заставили вас сказать то, что вы сказали? Нет? Скажите правду! Я не сержусь на вас, но все равно придется вам передать этим дурам, чтобы они возвращались на корабль, и не раньше, чем я войду в Акру, я разрешу им покинуть его! Не нужны мне в лагере бездельницы, которые своими женскими штучками будут мешать святому делу. Их и так тут хватает, да и король Франции держит при себе любовницу.
— Да, ваша милость, — робко промолвила Алуетт. Какой смысл объяснять, что это ее собственная идея, и никакого отношения она не имеет к королевам? — Наверное, мне лучше вернуться на галеон, а вы отдыхайте, сир. — Ко я еще не отблагодарил вас, моя милая певица. — Ричард вновь был мил и любезен. — А! Знаю! Я повенчаю вас, как только мы займем Акру! Мы вышвырнем муэдзинов из колокольни самой лучшей церкви и опять повесим там колокола, чтобы они оповестили весь мир о свадьбе прекраснейшей из женщин и храбрейшего из рыцарей. Ну, что вы на это скажете, леди Алуетт? Разве я не замечательно придумал? Эй, паж! Зови сюда сэра Рейнера! Он командует катапультой.