Окрыленные победой, генуэзцы подготовили еще больший флот; передают, что в него входило сто девяносто пять военных кораблей с командой в сорок пять тысяч человек; флот возглавлял Уберто Дориа. Флот этот устремился прежде всего к Криту, захватил и сжег там Канею. Вскоре после приезда Поло в Венецию у моста Риальто обсуждали новую тревожную весть: генуэзцы заставили греческого императора Андроника посадить в тюрьму Марко Бембо, венецианского старейшину (bailo) в Константинополе, и всех живших там венецианцев. Несчастные пленники были выданы генуэзцам. Генуэзцы сбросили Бембо с крыши, а потом казнили остальных венецианцев, всех до единого. Эта весть облетела Венецию с молниеносной быстротой: надо было немедля предпринять какой-то решительный шаг, с тем чтобы восстановить престиж венецианцев на Востоке и спасти свою распадающуюся торговую империю.
Не теряя ни минуты, в море вышел Роджерио Морозини, его сорок военных галер соединились с другими двадцатью галерами, уже находившимися в левантийских водах. Морозини смело вошел в Дарданеллы, доплыл до Босфора, сжег все генуэзские и греческие корабли, какие ему попались, разгромил генуэзский квартал в Константинополе, напал на поселение генуэзцев близ Смирны и с торжеством возвратился в Венецию. Другой флотоводец, Джованни Соранцо, вышел в Черное море, разрушил генуэзскую крепость Каффу в Крыму и истребил все генуэзские суда, какие здесь были. Византийские хронисты той поры горько сетуют на жестокость и алчность Морозини и других венецианских военачальников. Но война была всегда войной, а в средние века жестокость победителей по отношению к побежденным не знала границ. Например, когда греки и генуэзцы захватили в 1262 году венецианский флот, греческий император приказал ослепить всех пленных — и этот приказ был исполнен! Кроме того (хотя данные хроник тех времен и перепутаны), венецианцы, вероятно, считали, что их действия являются лишь справедливым возмездием за убийство Бембо и других своих соотечественников в Константинополе.
Везде, где только собирались венецианцы, — у Риальто, на площадях, в церкви, в тавернах, на набережных, — везде был шум и волнение. В Венецию не приходило ни одного судна, будь то парусное или весельное, которое не привозило бы новых вестей о стычках на суше или на море. Ненависть между двумя городами разгоралась все более. Корабли уже не осмеливались выходить в море без конвоя, и венецианцы все яснее осознавали, что никакие перемирия с Генуей не помогут, что неизбежна схватка не на жизнь, а на смерть. Каждый день облетали Венецию слухи о новых поражениях, о новых несчастьях. Вечных разговоров о купле и продаже уже не было, все почувствовали, что Венеция в беде, что на карту поставлено само ее существование. Надвигались решающие дни. Граждане гордой Царицы Адриатики, стиснув зубы, энергично взялись за дело. Арсенал гудел, как встревоженный улей. Изо всех сил трудился каждый кузнец, каждый оружейник, каждый судостроитель. Собирали продовольствие и военное снаряжение, вся Венеция говорила только о войне, о смертельной войне с ненавистными генуэзцами.
Несмотря на то что мессер Марко был венецианцем, все эти события мало его трогали и были далеки от его интересов и стремлений. Война не представляла для него ничего нового. За долгие годы, проведенные в Азии, он видел и внезапную смерть, и битвы, и осады, видел всеобщую кровавую резню, погромы и грабежи, — лихорадочные усилия земляков его почти не волновали; из последующего станет ясно, что он с головой был поглощен тогда своими личными делами. По-видимому, жизнь на Риальто и в своем собственном доме скоро наскучила Марко, и он мечтал о какой-нибудь перемене. Снова и снова рассказывал он повесть о своих скитаниях. Не раз он показывал гостям и свои диковины — и шерсть яка, и саговую муку, и «засушенную голову и ноги (кабарги), мускус в мускусном пузыре» и многое другое. Свободные часы он заполнял тем, что старался вырастить растения, семена которых привез из путешествия. Дело не клеилось, и он печально признавался в этом, говоря о бразильском дереве («саппан», колючее дерево, дает красную краску): «Скажу вам по правде, что мы привезли эти семена в Венецию и посадили их в землю; и, сказать вам, они даже не взошли. Это потому, что здесь холодно».
Скоро все эти развлечения потеряли в его глазах всякий интерес, венецианские торговые и общественные дела казались ему все скучнее. Ему уже приелась однообразная жизнь у каналов и лагун, сделки с мелкими торговцами, убогие разговоры о местных событиях и семейных скандалах. Он все больше и больше раздумывал и мечтал о былой привольной жизни в тех странах, где восходит солнце.