Даже когда мне было всего десять лет, я знала, что мимо него надо бежать стремглав. Мне не нужно было говорить, что он плохой. Я сама знала об этом. Четыре его трубы цепляли небо, а на стене росли густые кусты, которые наклонялись ко мне, чтобы схватить меня своими цепкими ветками. Дом страстно желал заполучить меня.
И вдруг в маленьком окошке, высоко над улицей, я увидела свет. Это было пламя восковой свечи, которую держала чья-то исхудавшая рука. А потом я увидела другую руку, которая что-то писала, писала и писала. Это была даже не рука, а лапа с когтями, которой не нужны были чернила, потому что ее собственная кровь стекала тоненькой черной струйкой по перу и на страницу.
Я стояла и смотрела, потому что не могла двинуться с места. Наконец, мать отправилась искать меня и силой увела домой, а я кричала и брыкалась.
Я знаю, что все это были детские глупости, которые к тому же случились много лет назад, но я не могу забыть их до сих пор.
Зачем он купил его?
Он впервые пошел против меня, и мой мир теперь раскололся, как бывает, когда в скорлупе яйца образуется трещина, невидимая глазу, но гниль проникает через нее внутрь, а жизненная сила, наоборот, вытекает наружу. Если раньше я чувствовала себя в безопасности, то теперь меня снедает тревога.
Он прочел страх на моем лице и почувствовал, как я дрожу в его объятиях, но, тем не менее, не отказался от своего ящика. Он не утешил меня в моих страхах, а принялся отпускать жестокие замечания в мой адрес, когда мне более всего нужны были ласковые слова… Глаза его обрели цвет медленного льда в горах, а дыхание стало горьким, когда он так резко заговорил со мной. Я никогда этого не забуду! И сейчас сердце мое пульсирует болью, как нос, когда кто-нибудь сильно ударит по нему. А в животе у меня появилось такое ощущение, словно кто-то разорвал его пополам.
Я знаю, что все это банально и глупо, но, когда он заговорил со мной таким тоном, я немедленно вспомнила о том, что приготовила ему в тот день на ужин. Это были два его любимых блюда, а на десерт я купила ему персик, надеясь приятно удивить его, потому что сезон для них еще не наступил. Я вспомнила, как ныло у меня плечо от неудобной позы, когда я штопала маленькую прореху на его штанах, хотя моя собственная юбка так и осталась дырявой – залатать ее у меня просто не хватило времени. Но, главным образом, я вспоминала ту ночь, несколько недель назад, когда он принес домой своего драгоценного Катулла, а я баюкала его, словно любимого ребенка. Я спросила себя, почему об этом не помнит он и разве я не заслужила хотя бы капельку снисхождения за свое поведение, но на уме у него был лишь этот чудесный ящик, словно он был женщиной, в которую муж недавно влюбился.
Чувствуя в груди и сердце острый укол сожаления, я вдруг поняла, что уже не жду с нетерпением вечера, когда он приходит домой с работы и мы остаемся с ним вдвоем с заката и до рассвета. Надеюсь, сегодня он будет работать допоздна или даже уедет на материк, чтобы договориться с купцами насчет бумаги для книг.
Мысль эта влечет за собой другую, еще более неприятную.
Я боюсь, что, купив это ящик, он продемонстрировал мне, что начинает уставать от Венеции, а отблеск огней маяка на стенах сводит его с ума. Я боюсь, что он разлюбит город, а это означает, что однажды он захочет уехать и вернуться обратно на Север, вновь перебравшись через Альпы. И больше не вернется.
Понимаете, после всех этих неприятностей и трудного решения Катулл все-таки опубликован, но ничего не случилось. Несколько вельмож явились за своими немногочисленными экземплярами, и все. Доменико Цорци, разумеется, купил целых две дюжины и пообещал прийти еще. Николо Малипьеро куда-то подевался, и его нигде не видно. Говорят, он заболел. Stamperia замерла в тревоге и надежде.
И вот что делает в такое время мой муж: идет и швыряет деньги на ветер! Монеты сейчас редки, как белые вороны, и не только в моем кошеле. Всякий раз, расставаясь с очередной из них, я долго смотрю на нее, словно надеясь, что вот сейчас она разразится лирической поэмой. Этак скоро мы научимся питаться одной только росой, как насекомые. А он тратит целых три дуката на мерзкий проклятый ящик!
Я боюсь, что этот ящик принесет нам несчастье, и от всего сердца жалею о том, что он купил его.
Венделин долго размышлял над тем, куда поставить бюро. Поначалу он установил его в изножье кровати, но потом заметил, что жена обходит его стороной, а однажды даже ударила сына по рукам, когда он потянулся к одному из выдвижных ящиков. Он не хотел, чтобы она возненавидела бюро, – и даже пытался сделать так, чтобы она перестала называть его «этот ящик», – поэтому он перетащил его в свой кабинет на том же этаже.