Малыш все еще всхлипывал, и я стала целовать его щечки до тех пор, пока он снова не заулыбался, а потом отнесла его наверх, на чердак, потому что там хранится много всяких вещей, которые ему интересны.
По большей части, для того чтобы он рассмеялся, мне достаточно выдвинуть ящик или открыть сундук и сказать: «Eccolaqua! Смотри, что здесь!»
Это может быть самая обычная ложка или простыня, но восторга от того, что он ее там обнаружил, или удивления в моем голосе бывает достаточно, чтобы распалить его воображение и заставить развеселиться.
Теперь я каждый день провожу немного времени под крышей, где храню свои старые лоскутные или стеганые одеяла и простыни. Я поднимаюсь туда и сажусь в окружении красивых платьев из блестящего небесно-голубого бомбазина из Армении и розового атласного палантина из Милана, которые носила, когда была любимой женой. В ноздри мне ударяет запах лаванды, навевая на меня сонливость и мечты о тех удивительно прекрасных днях до того, как на нашем браке высохли все краски и мы отправились в то скорбное путешествие на Север.
Снаружи бушует ураган, снег раскидывает крылья и затмевает все вокруг, а волны с угрожающим рокотом накатываются на riva.
Муж никогда не поднимается сюда. Если не считать середины комнаты, крыша нависает слишком низко, чтобы он мог стоять в полный рост, так что здесь я чувствую себя в безопасности. От этого, как и от запаха лаванды, я ощущаю себя счастливой, и в голове у меня появляется легкость, как у ребенка. Вот жалкие останки нашего брака и совместной жизни, которую подтачивают страхи и сомнения: только сын, кот и единственная уютная комната с приятным запахом и темными балками над головой.
Сегодня он задержался в stamperia дольше обычного. Я не знаю, какие дела удерживают его там. Но сегодня мне весь день казалось, что в воздухе разлиты страшное напряжение и страх. И еще тайна. В голову мне лезут всякие мысли, а время тянется невыносимо медленно.
Доменико Цорци был в Broglio у Дворца дожей, когда до него дошли страшные известия. Он как раз вел переговоры с двумя купцами, которые пришли сюда, как это было принято, чтобы просить сенаторов в красных мантиях оказать им свое покровительство в различных выгодных и не слишком предприятиях. Когда Доменико рукопожатием скрепил договор о приобретении земли на материке, до его слуха донеслись сказанные шепотом фразы: «А еще она – жена врача-еврея, разумеется. Львы говорят о ней вот уже целую вечность. Думаю, ее сожгут, потому что она занималась этим с благородным вельможей».
Доменико почувствовал, как в животе у него образовался ледяной комок, и привалился к колонне.
– Прошу простить меня, – обратился он к своим клиентам. – Я сегодня еще ничего не ел.
– Ступайте и покушайте как следует! – принялись они уговаривать его. – Вы должны что-нибудь съесть! Для начала – спагетти с маслом и белым хлебом, и ничего холодного, это вредно для желудка. А потом лучше всего немного поспать.
Доменико проскользнул в ворота Дворца дожей и чуть ли не бегом припустил в канцелярию Avogadori. Самодовольно ухмыляющимся чиновникам он заявил:
– Я слышал, на еврейку Сосию Симеон заведено уголовное дело. Я бы хотел получить копию обвинительного заключения.
Как он и подозревал, Avogadori предвидели, что к этому делу будет проявлен некоторый интерес. Обвинительное заключение было отпечатано более чем в ста экземплярах на хорошей бумаге. Выпростав руку из рукава, Доменико принял толстую стопку листов, узнав гарнитуру шрифта Венделина фон Шпейера.
– Благодарю вас, – любезно поблагодарил он чиновников.
Доменико принялся перелистывать страницы, выискивая собственное имя. Взгляд его зацепился за выражения «содомия» и «дьявольское наущение». Призвав на помощь опытный взор адвоката и положившись на сердце влюбленного мужчины, он принялся читать все подряд, внимательно и не спеша. Вскоре на него снизошли спокойствие и холодная ярость. Буря чувств к Сосии сменилась ровным и тяжелым сердечным ритмом ненависти.
Каким же идиотом он был! Во-первых, потому что подумал, будто жертвой – благородным вельможей – в обвинительном заключении может быть он сам. Разумеется, в этом случае его бы уже давно арестовали Signori di Notte и он не расхаживал бы на свободе. Но сколь тщеславен он был, полагая, что остается единственным любовником Сосии благородного происхождения!
Его захлестнула горечь. «Будь она проклята, – подумал он, – мне нет до нее никакого дела».