А ведь какой щедростью он окружил ее: одежда, деньги, книги – даже первое издание поэм Катулла.
– Боже мой! – прошептал он. – Это же та самая книга, которую нашли при ней. Она упомянута в обвинительном заключении. Смогут ли они выследить меня по ней?
Этот документ уничтожил его. Доменико прижал палец к пупку и надавил. Он хотел Сосию, но еще сильнее он хотел причинить ей боль. Боль, которая несколько дней назад угнездилась в его гениталиях, была ничем по сравнению с муками, которые он желал обрушить на ее голову.
«И даже если она станет первой, кому доведется испробовать на себе весь арсенал игрушек заплечных дел мастеров, – пожал он плечами, – какое мне до этого дело? Я знаю ее: она не скажет, откуда к ней попала эта книга». Он лежал на кровати, глядя в потолок, мысленно представляя себе всю процедуру пыток и казни. Сосии, по его мнению, вырвут язык, затем ослепят на один глаз, после чего колесуют.
Ему даже не пришло в голову вмешаться и попытаться помочь ей.
Когда ее тело будет наконец смято и изуродовано, вот тогда он, быть может, научится не желать его более.
Фелис Феличиано узнал о случившемся в stamperia, где работники обсуждали новости, сбившись в стайки, словно морские чайки, кружащие над свежей буханкой хлеба, упавшей за борт с лодки булочника. Они услышали историю и теперь пересказывали ее друг другу сквозь стиснутые зубы. Еще бы, она ведь принадлежала им, поскольку они знали женщину лично. В лицо, по крайней мере. Ведь сколько раз она приходила сюда в поисках Бруно, посверкивая своими желтыми глазами!
– И содомия вдобавок, – услышал Фелис чей-то шепот, когда пересказ подошел к концу.
Ему не понадобилось много времени, чтобы получить все необходимые сведения, пусть даже приправленные фантазиями очередного рассказчика. Долгие месяцы они лелеяли в душе надежду, глядя, как она неторопливо входит и выходит из студии, самоуверенная и самодовольная, словно кошка весной.
А первая мысль Фелиса была о ягодицах Сосии, украшенных несколькими кругами, нанесенными зелеными чернилами, похожими на глаза многочисленных змей.
Фелис думал: «…чтобы получить зеленые чернила, в марте и апреле месяце сорвите цветки ириса и измельчите три поникших листочка, чтобы они пустили сок. Добавьте квасцы. Намочите в образовавшемся растворе лоскут материи и оставьте его сохнуть. Когда же вам захочется извлечь из него зеленый цвет, возьмите раковину моллюска, немного щелока и взбитого яичного белка, вновь смочите раствором лоскут и хорошенько выжмите его. Получатся искомые зеленые чернила. После этого ими можно писать, и на бумаге они будут выглядеть очень хорошо».
– Фелис, – запинаясь, промямлил Морто, – мы должны помочь Бруно.
– Что ты сказал?
– Ты читал обвинения?
Фелис взял в руки отпечатанный лист и быстро пробежал его глазами. Брови его сошлись на переносице.
– Но здесь речь идет не о Сосии, – пробормотал он. – Что вообще происходит?
Глава вторая
…Вот до чего довела ты, Лесбия, душу Катулла, Как я себя погубил преданной службой своей! Впредь не смогу я тебя уважать, будь ты безупречна, И не могу разлюбить, что бы ни делала ты.
Теперь я знаю, что потревожило наш сон давеча ночью.
Сегодня я ходила на Риальто, а там все только и говорят, что о жене еврея, моего еврея, того самого, что спас меня.
Говорят, что ее схватили и бросили в темницу, выдвинув против нее ужасные обвинения, которые не передать словами, ведь она оказалась и ведьмой, и шлюхой, и творила такие деяния, о которых и говорить-то страшно, потому что воздух может почернеть, а вороны могут выклевать вам глаза.
Но кто знает, правда ли это? Она родом не из этого города, к тому же еврейка, так что любой может затаить на нее злобу… Но, как говорится, дыма без огня не бывает, верно?
Как странно, что у моего собственного еврея оказалась жена-проститутка. Он кажется мне таким хорошим и чистым, но ведь он тоже занимался с ней любовью, как и все прочие. Я думаю, каково это – совокупляться с женщиной, интимные места которой известны всему миру.
Но потом я вспоминаю те морские прогулки, которые мы с мужем совершали на лодке по ночам, когда наш сын не мог заснуть. Тогда мы видели, как мимо скользят дворы, дорожки и двери – причем каждый дворец наглухо отгородился от мира, словно монахиня, – и только нам, тихонько проплывающим мимо в глухую полночь, с борта лодки открывался такой вид, каким не мог похвастать больше никто в этом городе.
Не исключено, что то же самое произошло с евреем и его женой. Окружающие видели лишь выставленные на всеобщее обозрение открытые участки – и лишь он один знал о существовании той ее части, которую она прятала от всех, никогда не сдавая внаем? И он полагал, что имеет полное право любить ее такой?