Остальные вьючные лошади следовали за ними на некотором расстоянии. Венделин, глядя на коня с телом брата, обнаружил, что монотонность пути заставляет его мысленно вспоминать литанию. Он не удержался и принялся нараспев декламировать ее про себя, под ритмичный перестук копыт собственной лошади: «Мой брат и то, ради чего он умер, мой брат и то, ради чего он умер».
Рядом с ним ехала Люссиета, так близко, как только могла, и держала его за руку.
Зачем я поехала? И разве можно было остаться? Как могла я отправить своего мужа в столь печальное путешествие совсем одного?
В конце концов я поняла, почему он должен был сделать это. Тело Иоганна должно отправиться на Север. Он никогда не связывал свою кровь или душу с Венецией так, как к этому стремился мой муж. Он не смог овладеть наречием нашего города. Его жена была холодна с ним: Паола сама не была венецианкой и замуж за него выходила, уже успев побыть вдовой. Эти уроженцы Сицилии такие странные: с маленьким телом и огромной гордыней. Они способны грустить и печалиться десятилетиями. И Паола такая же. Я знаю, что не нравлюсь ей. Втихомолку и с деланной улыбкой, так, чтобы никто не смог обвинить ее в недоброжелательстве, она издевается надо мной, и каждое ее слово болью отдается у меня в ушах.
– Какая славная материя, – говорит она, имея в виду мое платье, сама вся из себя чопорная, словно монахиня во время крещения. Другими словами, мое платье плохо сшито и совершенно мне не идет. Сама же она, естественно, как всегда, элегантна и безупречна.
Я никак не могла представить себе Иоганна и Паолу, соединенных актом любви: куда легче было вообразить их склонившимися над конторской книгой домашнего хозяйства. Их брак носил сугубо деловой и приземленный характер. Тем не менее в нем должна была присутствовать и любовь, поскольку у них сначала родилась дочь, а потом и сын, вдобавок к двум мальчишкам, оставшимся у нее от первого брака с мужем‑сицилийцем. Дети Иоганна, пусть даже совсем еще маленькие, характером пошли в Паолу, и мы нечасто видели их в своем доме. Меня не покидает ощущение, что Паола лишь временно одолжила Иоганна у Шпейера и он никогда не принадлежал ей целиком, как мой муж – мне.
Так что да, останки Иоганна должны отправиться домой. Я не понимаю лишь одного: почему именно мой муж должен везти их?
Вся эта идея была мне ненавистна. В глубине души я боялась, что если мой муж вновь приедет в Шпейер после того как в Венеции его постигло такое горе, он не захочет возвращаться обратно. Я думала, что если поеду с ним и буду ежечасно напоминать ему о радостях нашего города, он не забудет его необыкновенную красоту и не станет надолго задерживаться вдали от нее.
Кроме того, я считала, что обязательно должна поддерживать в нем чувство гордости. Без Иоганна он растерялся и стал бояться, что в одиночку не справится с их совместным деловым предприятием и оно развалится и зачахнет. И еще я знала, что если все дни этого долгого пути он будет один, то начнет мысленно рисовать себе самые черные картины. Хотя я не питала радужных ожиданий в отношении книгопечатания, которое целыми днями удерживало его вдали от меня, но никогда и не хотела, чтобы он бросил это занятие. На самом же деле я уже придумала, как помочь ему поскорее освоиться в городе, и надеялась, что за время пути сумею обсудить с ним свои идеи.
Такие я имела добрые намерения, но наше путешествие изначально не могло быть счастливым, не так ли? Все милые слова, которыми я хотела усладить его слух, вскоре замерли у меня на губах. Вместо благозвучия в собственном голосе мне все чаще слышались ворчливые придирки старой карги. И чем неуютнее я чувствовала себя в пути, тем заунывнее звучали мои жалобы.
Мы ехали и ехали, покачиваясь в седлах, а наши лошади иногда даже ухитрялись ронять на ходу конские каштаны. Несмотря на это, круп идущего впереди коня заставил меня вспомнить о том, как я появилась на свет. Облизнув губы, я взглянула на своего мужа, чтобы понять, не текут ли его мысли в том же направлении. Кроме того, я надеялась, что он предложит сделать остановку, чтобы мы могли ненадолго удалиться в кусты. На мгновение подобная перспектива приободрила меня, но все кончилось ничем. Теперь, когда тело Иоганна вытянулось в ящике позади нас, а макушки высоченных деревьев притягивали взор моего мужа, обращая его к Господу, он и думать забыл о той истории, которую я однажды рассказала ему, – о поездке моих отца и матери на двуколке. Он лишь держал меня за руку и гладил по голове.