Если верить мадам Жонфлер, то дядя Валентин должен вскоре меня навестить.
Я, честно говоря, надеюсь, что этого не случится. Я нашла что хотела, хотя дополнительные деньги мне бы не помешали. В этом монастыре с одеждой не так строго. Здесь можно наряжаться.
Каждый день я ожидаю услышать в коридоре его быстрые шаги.
Тогда я отдам ему маленькое золотое колечко, которое сохранила, аккуратно завернув в платочек, как доказательство. Я хочу показать ему пример того, что эта женщина способна на насилие и что ему следует хорошенько подумать, если он собирается связать жизнь с ней, а не с Мимосиной. Ну, или и с ней тоже. Вы же знаете этих мужчин.
Что-то в мадам Жонфлер заставляет меня чувствовать себя неловко. Я не могу понять что. Но я не спешу. На досуге я подумаю об этом. Иногда правда появляется, словно гром среди ясного неба, а иногда — как приятная неожиданность.
Лондон… и Венеция, февраль 1786 года
Настой от кровохаркания
Берем настой подорожника, четыре унции; винный уксус, сироп окопника, всего по пол-унции; взбитый белок одного яйца; смешать.
По правде говоря, это благородный, хороший и полезный эликсир. Сильно охлаждает, сгущает и успокаивает горячую кровь; сокращает, сжимает и закрывает отверстия в сосудах.
Вернувшись в Лондон, Валентин тут же подумал о Певенш, которая в целости и сохранности живет в академии под опекой госпожи Хаггэрдун и страдает от забвения.
Когда Валентин приезжает на склад, Диззома, что удивительно, нет на месте, и никто не может сказать, куда он запропастился. Его подчиненные трепещут, словно листья на осеннем ветру, и ни один не решается взглянуть ему в глаза. Это озадачивает Валентина. Они, кажется, даже не рады его видеть. Они выглядят напуганными. Он предполагает, что в его отсутствие в районе случилась какая-то неприятность. Вероятно, Диззом как раз отправился все улаживать.
Вот что бывает, если забросить дела.
Между тем Валентин может провести это время с Певенш. Он раздевается, моется и надевает свежую одежду, радуясь старому доброму запаху мыла, сваренного на Бенксайде.
Он пешком спешит к школе, отправив кучера на Оксфорд-стрит купить цветы и сладости для девочки.
Остановившись перед парадным входом, он переминается с ноги на ногу, ожидая, пока служанка откроет дверь. С широко распахнутыми глазами она провожает Валентина в кабинет директрисы, где он снова сталкивается с непонятным поведением окружающих. Дважды он порывается отправиться на поиски Певенш лично. Но что-то останавливает его, он закрывает глаза и думает, что ему слышится стук колес кареты. Ему даже показалось, что он чувствует, как раскачивается на ходу карета. Он быстро открывает глаза и понимает, что действительно вернулся в Лондон после тяжелого путешествия и ждет директрису, которая, учитывая его щедрость, не должна заставлять его ждать ни единой секунды.
Я укажу ей на это после встречи с Певенш.
Когда госпожа Хаггэрдун влетает в кабинет, быстро мигая, словно желая отогнать неприятное видение, какие новости он слышит? Он не верит собственным ушам.
— …и Париж, и Санкт-Петербург, и Венеция, — лепечет директриса сквозь слезы, повторяя это, словно мантру, которая должна сдержать его гнев. По всей видимости, услышав о его приезде, она поняла, что совершила серьезную ошибку.
Венеция.
— Как ее звали?
— Я записала. Смотрите. О, не здесь. Вот. Возможно, нет. Я быстро найду. Я всегда кладу важные вещи в этот ящик, и, конечно, Певенш очень важна для нас, — бормочет директриса. Ее руки так сильно дрожат, что она три раза неудачно пытается схватиться за ручку ящика и постоянно роняет ключ, резко наклоняясь, словно безумная птица, чтобы подобрать его с ковра. Кроме запаха ее дорогих духов в воздухе начинает явственно чувствоваться запах пота.
Валентин пересекает кабинет, вырывает ящик из стола, рассыпая содержимое широкой дугой, и швыряет его на каминную полку, откуда он падает в огонь и начинает гореть.
Директриса снова опускается на колени, роясь в грудах безделушек, изъятых у девушек за многие годы, в любовных письмах бывшим ученицам. Тут же можно обнаружить анонимное любовно-эротическое письмо, адресованное ей. Она едва бы сохранила его, если бы знала, что пятнадцать лет назад его написал смелый угольщик. Она замирает над ним на мгновение, желая себе другой судьбы, которая не заставила бы ее переживать подобный скандал.
Пока она ползает по полу, собирая свое добро, Валентин стоит возле нее, сложив руки на груди, еле сдерживая рвущийся из груди гнев. Он боится сказать что-нибудь, потому что если он начнет, то сломает ее грубостью слов. Между тем ему нужно имя.