— Я же говорила вам! Она не моя дочь! Я не думаю, что мужчина, который приходил ко мне в монастырь, испытывал недостаток в любовницах. Я не единственная, кто мог родить ее. Но суть не в этом. Дело в том, что у меня нет дочери! И никогда не было. У меня был сын! И его убил акушер. Я даже не видела тела.
Не считая, конечно, моего воображения. Как часто я представляла размозженный череп и щипцы, вытягивающие исковерканное тело из меня, пока я лежу без сознания на кровати… Сейчас они хотели, чтобы я поверила в невероятные факты — что Певенш была тем ребенком, которого я зачала и выносила, и что она родилась живой, выжила, и что мой первый возлюбленный забрал ее, чтобы вырастить. Я никогда не участвовала в постановке, которая имела бы столь невероятный сюжет.
— Это был мальчик, — слабо прошептала я. — Он умер.
По щекам заструились настоящие слезы. Я не знала, оплакиваю я погибшего ребенка или себя, бессильную изменить мнение Главного.
— Значит, ты настаиваешь. Но монахини в монастыре говорят другое. Они утверждают, что ты родила здоровую дочь и отказалась от нее. Ты даже не хотела кормить ее. Они настаивают, что ты была вне себя от ярости из-за того, как с тобой обошелся ее отец. Ты отказалась иметь к ней хоть какое-то отношение. Ты заявила, что, если девочка останется в монастыре, ты найдешь ее и убьешь.
— Это ложь, ужасная и наглая ложь. Вы же знаете, какие они, эти сестры из монастыря. Они шлюхи, обманщицы и негодяйки. Они меня ненавидели. Как можно верить их словам? Если они не уничтожили дитя внутри меня, почему я больше никогда не могла зачать?
Но все было напрасно.
— Монахиням дал указания твой возлюбленный. Также они знали, как следует поступить с такой строптивой маленькой распутницей, как ты. После родов они использовали инструменты, которые сделали тебя бесплодной.
Когда я подумала о том, что со мной сделали тогда, когда я была без сознания, мое сердце наполнилось ужасной печалью. Какие шансы были у шестнадцатилетней девочки противостоять тем силам, что ополчились против нее? Бессердечие возлюбленного, жестокость монахинь, действие лекарств и быстрые руки доктора, уничтожающего любую мою надежду иметь в будущем ребенка. Меня обидели и обокрали, обрекая на тяжелую жизнь. Да, я была в чем-то виновата, но мои преступления были ничтожны по сравнению с тем, что мне пришлось пережить, начиная с того момента, как я впервые сорвала с дерева засахаренный плод в саду монастыря. Я продолжала плакать. Слезы стекали по щекам и подбородку. Однако они не вызвали у Главного никакого сочувствия. Он продолжал потчевать меня все новыми небылицами.
— Так они передали девочку отцу, который забрал ее в Англию. С удовольствием, должен отметить, — добавил он ехидно, — поскольку ему не надо было забирать и тебя.
— Но она слишком взрослая и слишком отвратительная, — простонала я. — Это произошло всего шестнадцать или семнадцать лет назад. А этой девочке как минимум двадцать лет.
— Ей шестнадцать лет, хотя она и крупная, если верить отчетам. На английской диете девочка из Венеции может легко растолстеть. Я не удивляюсь отсутствию у тебя материнской привязанности, однако ты не сможешь обмануть ни нас, ни себя насчет ее реального возраста. Кажется, когда тебе было выгодно, ты занимала ее детскими игрушками. — Он указал на укулеле Певенш, по всей видимости, украденную из моей комнаты и теперь лежащую на бархатной подушке.
Мне нечего было сказать на это. Я никогда не интересовалась возрастом Певенш.
— Как ты считаешь, почему мы держали тебя подальше от Венеции? Мы знаем, что ты за женщина. Мы опасались, что ты найдешь англичанина, предавшего тебя, и совершишь какую-нибудь глупость, которая приведет к международному скандалу. Нам удалось замять дело с монахиней, ослепшей из-за тебя. К счастью, она была не из богатого рода. Но иностранный делец — совсем другое дело. Однако его все равно убили. Это создало дополнительную сложность. По всей видимости, он связался с какими-то бандитами, которые свято чтят право мести. Это все, что мы могли предпринять, чтобы уладить это дело.
Он стал задумчивым, размышляя вслух о вещах, которые меня не касались. Я наблюдала, как поднимаются и опускаются его плечи. Внезапно он повернулся ко мне лицом, явно для последней попытки найти общий язык со мной.
Он мягко сказал: