На восьмую ночь моего заточения братья снова посетили меня.
— Добрый вечер, Мимосина, — улыбнулись они. — Лорд Грейтрейкс посылает вам… Э-э-э… Привет вроде.
— Пожалуйста, скажите ему, что я хочу его видеть, — страстно ответила я. — Пожалуйста, скажите, что я люблю его всем сердцем. Я его обожаю.
Братья нахмурились, покраснели и старались скрыть смущение, подергав решетку. Даже приложив всю свою недюжинную силу, они смогли лишь чуть-чуть сместить прутья. Мы смотрели на черный металл с ненавистью, только они снаружи, а я изнутри.
Они не решились ничего сказать мне. Они просто спустились на землю, перелезли через ближайшую стену, и я снова услышала оттуда оживленный шепот.
Один из них вернулся.
— Вам нужно больше капать. Капайте десять раз в день, понемногу. И сделайте над и под прутьями небольшие отверстия в дереве. — Они передали мне длинный гвоздь.
Я кивнула.
Мне было неприятно, что Валентин не пришел лично повидать меня. Почему он выбрал таких грубых посланцев? Почему он не передал никакой весточки о своей любви ко мне? Братья даже не спросили у меня, как я себя чувствую. Он хочет вызволить меня из тюрьмы, находясь на безопасном расстоянии. Конечно, он злится на меня за то, что я украла Певенш. Возможно, как и мои бывшие наниматели, он хочет сохранить меня в живых лишь для того, чтобы выяснить, куда я ее спрятала.
Раньше я не хотела думать об этом, но теперь много размышляла о девочке. Меня никто не тревожил в камере, потому у меня было много свободного времени. Чем больше я думала о ней, тем менее убедительной казалась мне мысль, что я ее выносила. Однако когда я представляла ее лицо, я не могла не согласиться, что определенные ее черты похожи на мои. Среди складок жирной плоти можно было заметить ту же форму ноздрей, изгиб бровей, которые я видела, глядя в зеркало. Даже больше. У нее были мои способности к актерскому мастерству, моя любовь к сладкому. А обман, этот гнусный обман о краниокласте, о смерти ребенка, был так похож на штучки в духе ее отца. Я не могла представить, чтобы кто-нибудь другой придумал такой кошмар. От нашего союза вполне могло родиться такое чудовище, как Певенш. Я начала понимать, что Главный говорил правду, и ирония положения заставила меня горько усмехнуться.
Теперь я вспомнила, что возлюбленный говорил о Певенш, о том, как ее отец был очарован ребенком, но потом потерял к ней всякий интерес. Да, когда дело касалось духовной привязанности, моего первого возлюбленного едва ли можно было назвать щедрым на чувства. Так и Певенш, будучи маленьким ребенком, ощутила на себе его дурной характер. Я бы не удивилась, если бы узнала, что он ее бил. Возможно, вся ее глупая инфантильность порождена желанием вернуться в детство, когда отец, по всей видимости, действительно любил ее. То же самое касается одежды. Том всегда настаивал на яркой, даже безвкусной одежде. А еда! Валентин рассказывал, как Том поощрял ее и без того хороший аппетит смеха ради. Он сделал из нее чудовище, чтобы потешить себя. Должно быть, это сбивало ее с толку. Радость от наполнения желудка, вероятно, в конце концов пересилила другие эмоции, породив ее отличные кулинарные способности.
Такой была девочка, которую я считала врагом. Теперь же она казалась мне всего лишь жалким созданием. Но у меня не было теплых чувств к ней. Мир тоже относился к ней без излишнего пиетета. Чтобы тебя пожалели, нужно быть красивой и изящной, а не противной и агрессивной. Ведь это ведет лишь к насмешке, единственной человеческой реакции, которую вызывали причуды Певенш. У нее не было необходимой деликатности характера, чтобы противостоять этому.
— Разве ты не понимаешь всей трагедии бедняжки? — спросил меня Валентин тогда в Лондоне, укоряя за недостаток сочувствия к малознакомой мне Певенш.
Да, но все равно я не испытывала никакой привязанности к девочке и почти не сочувствовала ей. Мне не удавалось представить ее жертвой, поскольку воспоминания о недавнем общении с ней были слишком свежи в памяти. Она находилась в печальном положении, но мое было намного хуже и, конечно, важнее для меня.
Я продолжала гадать, узнал ли Валентин правду и что именно он теперь знает. Если он узнал, что Певенш моя дочь, тогда наверняка должен знать и то, что его драгоценный Том был моим любовником. И он посчитает, что я скрыла этот неприятный факт, увидев его труп. Что он чувствует по этому поводу? Конечно же, он считает, что я его предала. Но будет ли ему противно разделить женщину с усопшим другом? Или наоборот, это поднимет меня в его глазах? Некоторые мужчины так трепетно относятся к друзьям, что, разделив женщину, становятся еще ближе. Возможно, он считает, что мой поступок с Певенш был неосознанным проявлением материнской привязанности. Хорошо бы, чтобы это оказалось так.