Значит, они встречались прежде! Она была знакома с политиком в прошлой жизни, до того, как начала встречаться с ним. Валентин не хочет вставать с мостовой даже тогда, когда парочка исчезает за углом. Да и сил для этого у него почти не осталось.
Жалость к себе захлестывает Валентина, когда вдали затихает звук их разговора. Стинтлей одет в дорогое пальто, без сомнения, пошитое семейным портным. Вероятно, цена даже не обсуждалась. Лорд просто выписал чек спустя несколько месяцев, ибо богатые со временем становятся еще богаче.
Это дар, который соседствует с другими благами.
Никогда богатство не приходило к Валентину так просто, как к этому хлыщу. Возможно, актриса почувствовала это?
Он знает, что иногда позволяет себе ввернуть какое-нибудь словечко из многочисленных жаргонов низших слоев общества. Он использует их без иронии, как мог бы делать это настоящий джентльмен, ведь для него они, в некотором смысле, родные. Мимосина не понимает этого. Ей, возможно, кажется, что эти словечки присущи аристократам. Она бы не заметила разницы между тем, как говорит он и этот проныра Стинтлей.
Так ли это?
Валентин лишился любви, внутреннего равновесия, и в этом виноват Стинтлей. Часть Валентина, которая холодно просчитывает варианты мести, готова вот-вот выдать результат.
Постепенно ярость покидает его. Здравомыслие, лучший друг эффективности, охлаждает его разум. Природный оптимизм возвращается к нему. Он даст этой любви последний шанс, даже если ему это дорого обойдется. Он говорит себе, что, возможно, Стинтлей просто хочет освежить знание венецианской сцены небольшим разговором с тамошней актрисой, которая сможет поведать ему что-нибудь интересное. В конце концов, она легко поддается влиянию, в чем он сам успел убедиться.
Он твердит самому себе, что после роскошного ужина в каком-нибудь ресторане Мимосина вернется домой одна, ляжет спать в темноте, думая о нем и желая всем сердцем, чтобы он оказался рядом.
Он установил за ней слежку. Ему все равно, что его могут застать за этим занятием, но он страшится того, что может узнать.
Он занимается делами и возится с Певенш. Он ведет ее в Сэдлер-уэллз, чтобы посмотреть на труппу цирковых собак Скаглиони и на своего любимца, отважного пса Мусташа. Это представление занимает девочку на несколько дней, которые Валентин мог бы провести, следя за Мимосиной. В другой раз он идет с Певенш смотреть на бульдогов, которых запустили в небо на шаре братьев Монгольфье, и на волшебную свинью, которая «владеет всеми языками, обучена арифметике и сочинительству музыки». Похлопав свинье, читающей мысли присутствующих дам, Певенш с такой охотой набрасывается на свинину с хрустящей корочкой, что в кошельке Валентина временно образуется пустота.
По ночам, вернувшись на склад, он не находит письма с извинениями от актрисы, хотя, как он считает, она должна чувствовать вину перед ним за свои жестокие слова и молчание. Она не может знать, что он в курсе ее шашней со Стинтлеем.
Молчишь?
Он тоже может молчать. Он не посылает ни писем, ни цветов, ни бриллиантов. Вместо этого он ведет Певенш на Риджент-стрит смотреть котов синьора Каппелли. Кошачья труппа состоит из матери-кошки, двух сыновей и одной дочери, которые бьют в барабан, машут шпагой и ножами, играют музыку, бьют по наковальне, жарят кофе, звонят в колокольчики и варят рис на итальянский манер. Потом ему приходится покориться напору Певенш и отправиться слушать лекцию шарлатана Каттерфельто, чьи черные кошки-некроманты вспыхивают яркими искрами, когда через них пропускают электрический ток. Доктор также демонстрирует изображения огромных насекомых, распространяющих грипп, предлагая единственное эффективное лекарство от него, всего пять шиллингов за пузырек.
С большим трудом Валентину удается отговорить Певенш от посещения петушиных боев в Клеркенвелле, подчеркнув, что юной леди не пристало ходить на подобные мероприятия и что призрак «царапающейся Фанни» на Кок-лейн, скорее всего, выдумка и им нет нужды целую ночь сидеть там, чтобы посмотреть на него.
Вместо этого на следующий день он приглашает симпатичную вдову одного его усопшего друга составить им компанию в милой чайхане на Бонд-стрит. Валентин считает, что женщины хорошо умеют оказывать друг другу моральную поддержку. Вдова Гримпен не глупа и на хлеб зарабатывает пошивом манто. У нее также когда-то была интрижка с Томом. Где-то на задворках сознания у Валентина брезжит подозрение, что Сильвия Гримпен может оказаться матерью Певенш. Он не помнит, когда именно Том спал с Сильвией. Да и точный возраст Певенш ему неизвестен. Ее физическое развитие говорит об отрочестве, но ведет она себя, как малое дитя. Возможно, когда он увидит их вместе, его сомнения рассеются.