Наконец он начинает кашлять. К этому моменту вожак уже успел истыкать все жизненно важные органы Стинтлея стеклянным кинжалом. Он бросает на жертву ветку с густой листвой и обращается к умирающему политику с преувеличенной вежливостью:
— Не простудите потроха, лорд Стинтлей, сэр! Дьявол любит теплую требуху.
Горло Валентина раздирает царапающий кашель. Вожак не замечает кашля Валентина и, наклонившись, вонзает стилет в пах Стинтлея, немного проворачивая его. Валентин находится так близко, что слышит, как вожак отламывает ручку стилета от клинка.
Только тогда он встает, громко кашляя. Теперь Стинтлею не выжить. На всякий случай парочка людей Валентина останется, чтобы убедиться, что никто не набредет на умирающего человека. Также они смогут предотвратить любые его попытки написать что-либо кровью на собственной белой одежде. Валентин спешит прочь, испугавшись, что напоследок с губ лорда сорвется имя Мимосины Дольчеццы.
К тому же после гибели Тома ему непросто смотреть на подобные вещи.
Он знает, что актриса прослышала об убийстве, поскольку об этом трубят все газеты. И дело даже не в том, что убили аристократа, а в том, как это сделали. Чувствуя, что простого уничтожения политикана ему мало, Валентин решил возобновить старую добрую традицию Лондонского моста. Хотя прошла добрая сотня лет с тех пор, как на мосту в последний раз выставляли голову, нанизанную на пику, он приказал, чтобы голову лорда Стинтлея насадили на его собственную трость и поместили в одну из уютных, опрятных каменных ниш, которые остались после снесенных старых лавок и домов.
Конечно, констебли быстро убрали ее оттуда, и теперь она покоится возле тела в фамильном склепе, но ее успели запечатлеть на нескольких листовках, потому как лондонские писаки больше всего на свете любят постращать почтенную публику. Они потратили массу времени, но обнаружили-таки кошмарное предзнаменование, которое, если бы его приняли в расчет, могло бы спасти лорду жизнь. Один из львов в бестиарии Лондонского Тауэра издох ночью накануне убийства. Смерть такого животного всегда служила дурным знамением. Даже сатирики находят в этом случае комические нотки. Валентин разглядывает карикатуру, на которой два ирландских бандита глядят на голову политика.
Один говорит другому:
— Разве тебе мать не говорила, что, потеряв голову, уже не до шуток?
Валентин морщится, потому что это была одна из любимых мрачных шуток Тома.
Он едва может дышать без нее, однако ему страшно приближаться к актрисе теперь, когда он расчистил себе путь.
Устранение лорда Стинтлея должно было возобновить порядок в мире и привнести в душу Валентина покой. Не осталось более богатого, знатного и знаменитого мужчины в Лондоне, который мог бы претендовать на Мимосину.
Но эта выходка с головой Стинтлея становится оправданием того, что он не видится с ней. Что, если она прочтет правду в его глазах? Что, если он увидит печаль в ее глазах из-за гибели Стинтлея?
Она превратилась в одно из самых страшных существ для него. Одна мысль о ней парализует Валентина. Даже мысленно он не подберет, что ей сказать. Может, стоит просто выпалить все, что он думает, словно это не самая важная вещь в мире? Он валяет дурака, не спрашивая о том, о чем хочет спросить больше всего на свете, суетится, но ничего не предпринимает. Стоя на складе поздно ночью, он прикасается к губам, чтобы отрепетировать их встречу, но греховная часть души мешает ему.
Он даже не может спросить ее, хочет ли она вернуться к нему; рассказать, как страдает без нее.
Он ненавидит себя, но не за то, что убил человека, а за то, что не довел дело до конца. Логическим завершением этого дела было бы завоевание сердца красавицы. Препона устранена. Она теперь принадлежит только ему. Возможно, так оно было всегда. Теперь, когда дело сделано, он все больше убеждается, что Стинтлей погиб всего лишь из-за его ревнивых подозрений. Невелика потеря, конечно, но подобная вещь может не давать человеку спать по ночам и мучить в минуты одиночества.
Он понимает, что надругательство над телом аристократа было ему более неприятно, чем само убийство. Ему стыдно признаться в этом самому себе. Это не делает его достойным любви прекрасной актрисы.
Моя природа слишком груба для нее. Уже через месяц ей прискучит моя неотесанность. Видите ли вы роковую двоякость ситуации? Она так мила, что мужчина готов закидать камнями родную бабушку и совершить другие мерзкие деяния.
Такая вот ирония. Он совершил этот грех, и если бы она узнала об этом, то потеряла бы сознание от ужаса.