В то же время две престарелые актрисы занимались со мной днем, передавая мне все знания и умения, которыми владели. Когда они закончили работать со мной, я умела разыграть любую человеческую эмоцию. Те сцены, которые я устраивала родителям и которые в конце концов вынудили их спровадить меня в монастырь, в моей новой жизни дали мне некоторое преимущество. Я научила свои глаза плакать, а рот целовать. Теперь, под чутким руководством этих раскрашенных суровых женщин, я уже умела издавать крики удовольствия, которые желает услышать любой мужчина. Когда я хорошо играла, актрисы не аплодировали. Они закрывали глаза, и их морщинистые губы растягивались в подобии улыбки.
Я научилась танцевать не только скромные па, принятые на балах, но и дикие пляски простолюдинов. Я узнала, как надо отвечать на мощный зов оркестра, когда он движется по сцене, притягивая меня к рампе, где ритм буквально хватает меня за лодыжки.
Теперь это была моя жизнь — глупая пляска, которая никогда не кончалась.
Когда я овладела всем, чему меня учили, меня отправили в труппу.
Сначала мне давали небольшие роли, чтобы посмотреть, как я справлюсь. Позднее заметили, что лучше всего я могу проявить себя в двухактных пьесах, легких и не утомительных, словно порыв ветра. Я впервые сыграла ведущую роль и сорвала овации.
Во время репетиций мои наниматели приказали мне соблазнить актера, игравшего Панкрацио. Эусебио Пелличиони был легкой добычей. Он стал моим через день. Я к нему ничего не чувствовала и знала, что он отвечает мне взаимностью. Его тянуло ко мне лишь слабое половое влечение. Я вела себя с ним так же, как и с моим возлюбленным. Я впервые была с другим мужчиной. Я от этого не умерла. Я ничего не чувствовала — ни радости, ни печали. Возможно, мне это понравилось больше, чем танцы.
После этого все мужчины казались мне одинаковыми.
Будь я на сцене или в покоях какого-нибудь графа, исполнение любви было одним и тем же. Я имитировала восторг с точностью, которой позавидовала бы сама природа. Я владела навыками, выполняла свою работу тщательно и хладнокровно. Я была изобретательна и бесстыдна. Никогда мне в голову не приходила мысль, что я могу снова забеременеть. Я решила, что краниокласт устранил подобную возможность. Когда я видела других женщин с детьми, я отворачивалась.
Позже я поняла, что в нашей труппе было несколько мужчин и женщин, которые занимались тем же, что и я. Из нас, венецианцев, получаются очень хорошие шпионы-любовники. Узнав, что мы из Венеции, люди начинали хвастать перед нами и делиться секретами. Наши жертвы часто описывали, какие их особые навыки могли бы уравнять нас с ними, дали бы им право на любовную связь с нами. Очень часто случалось так, что именно эта информация нам и требовалась.
Иногда мне даже нравилась эта работа. Со своим возлюбленным я привыкла во всем ему потакать, потому эту сторону работы воспринимала спокойно. Я начала коллекционировать победы в любви. Боль от того, как поступил со мной возлюбленный, притуплялась с каждым новым любовником и его горячими заверениями в вечной любви. Даже если мне не нравился мужчина, я заставляла себя, напоминая, что в его глазах выгляжу ангелом во плоти. После оскорблений возлюбленного у меня появилась тяга к мужскому восхищению.
Я всегда расставляла три красивых стула по разным сторонам кровати, в какой бы комнате мы ни предавались любовным утехам с моим очередным воздыхателем. Это должно было мне напоминать, если я вдруг потеряю голову, что у меня не роман с этим человеком, что я просто выполняю порученную мне работу. Эти три стула символизировали трех венецианских инквизиторов. Я хотела, чтобы они видели, к чему мне приходится прибегать, чтобы добыть для них информацию, которая придает им вес в мире за стенами Венеции.
Какие только отчеты я посылала, какие секреты выведывала! Я была уже далеко, прежде чем раскрывался очередной обман. К тому времени как было найдено тело прусского генерала с горлом, перерезанным стилетом, я уже была в Санкт-Петербурге, щекотала белое брюхо огромного русского генерала и узнавала все о торговле соболями, которая кормила его армию.