Все это я записывала, запечатывала и отправляла в Венецию. Я была предприимчивой, послушной и чертовски удачливой.
Я проработала шестнадцать лет. Если бы меня посадили в тюрьму за увечья, причиненные монахине, я бы к этому времени уже вышла на свободу и снова стала хозяйкой собственной судьбы.
Мне было неприятно сознавать, что Совет до сих пор не доверял мне, потому за мной повсюду шлялся их собственный шпион, Маззиолини, который, подобно тени, следовал за мной из города в город и, несомненно, отправлял собственные отчеты с тем же курьером, что и я. Никто из других актеров не был обременен подобным шпиком. Мне было горько от того, что это значило.
Если бы не присутствие Маззиолини, я была бы почти счастлива. Я представляла, что занимаюсь этим делом по собственному желанию, что это мой выбор. Мне казалось, что, оставшись в Венеции и ведя жизнь, приличествующую моему положению, я была бы менее свободна. Спустя годы присутствие Маззиолини стало напоминать мне решетку на окне в келье монастыря. Он не давал мне забыть, что у меня было не больше свободы выбора, чем у монахини, я не вольна была решать, где жить, как жить, с кем проводить время. Он неустанно следил, чтобы мое отвращение к себе никогда не угасало. Он всегда мог сказать какую-нибудь колкость о моем очередном любовнике, на которого пал выбор моих хозяев, чем отравлял все удовольствие, которое я могла бы получить от этой связи. Маззиолини презирал русских, французов, испанцев почти в равной мере. Но больше всего он ненавидел англичан, и, когда я спала с одним из представителей этой островной нации, я ощущала не только его презрение, но и жалость.
Я чувствовала себя в ловушке, несмотря на роскошь и все выгоды, которыми пользовалась. Очень скоро я поняла, что могу попросить любую одежду, какую захочу. Без вопросов, с невероятной скоростью, мне поставляли самую изысканную пищу и напитки.
Но я была бедна, несмотря на все наряды и роскошные апартаменты, бывшие к моим услугам. Мне давали лишь небольшие суммы денег наличностью перед каждым новым заданием. В каждом новом городе Маззиолини предварительно арендовал для меня роскошный дом, нанимал слуг, которым платил баснословные деньги, чем покупал их жадные, низкие душонки. В качестве лишней меры предосторожности новых слуг нанимали каждые несколько месяцев. Таким образом никто из них не успевал подружиться со мной и задумать побег. У меня никогда не было своего экипажа или документов на другое имя, кроме Мимосины Дольчеццы.
Когда от Маззиолини пришло письмо, что я должна в три дня покинуть Лондон (они только собирались в Лондон), меня поначалу задел его высокомерный тон. Совсем недавно он оставил меня на несколько дней, оставив на попечение венецианской служанки. Я знала, что его отъезд может означать только одно — он организовывает мне жилье в другом городе. К счастью, служанка оказалась пьяницей и я могла себе позволить немного больше свободы, чем обычно, потому новость о возвращении в жесткие рамки, которыми была опека Маззиолини, опечалила меня.
Однако задание в Лондоне было очень кстати. Перед этим я полгода прыгала из постели в постель в Париже и Зальцбурге, и, хотя между миссиями я несколько раз посещала Венецию, мне хотелось быстрее убраться из этого города по некоторым личным причинам.
Я громко рассмеялась, вспомнив, как Маззиолини ненавидит уклад жизни англичан, как презирает их больше прочих народов. Когда он называл кого-то или что-то английским, в его устах это было самым оскорбительным ругательством. Знание того, что Маззиолини с большой неохотой поедет в Лондон, было мне приятно.
Пьеса, которую выбрали для исполнения в Лондоне, называлась «Итальянка в Лондоне». Музыка Доменико Чимарозы разбавляла не слишком изысканные тексты. Постановка казалась прекрасным выбором для лондонской публики. К тому времени я знала английский почти идеально. Моя внешность очень нравилась англичанам. Многие политики и аристократы стали моей добычей. Однако я никогда по-настоящему не была в Англии. В основном мои победы случались в среде знатных вельмож, которые постоянно разъезжали по европейским дворам в поисках выгоды для родины и для себя. Потому мне казалось странным то, что меня никогда не посылали в Лондон. Этому я нашла лишь одно объяснение — мои хозяева не хотели, чтобы я искала своего возлюбленного. Они не доверяли мне, боялись, что я потеряю контроль над собой и ситуацией.
Они не знали, что мне больше не нужна его любовь. Мне было даже наплевать на его судьбу. Я полностью излечилась от любви.