Мой возлюбленный, должно быть, почувствовал мою нелюбовь к этому фарфору, потому что вскоре на меня обрушился поток бюстов древнеримских матрон. Они все были немного повреждены, но тщательно отреставрированы и представляли собой настоящие образчики антиквариата. Потом я получала целые подносы с бабочками, наколотыми на иглы. Я расшила ими одно свое платье, чтобы сделать приятное возлюбленному, но он, кажется, ничего не заметил.
Я всеми силами пыталась восстановить наши отношения. Даже о Певенш я говорила теперь только хорошее. Я несколько раз предлагала вместе сходить на прогулку, но Валентина, кажется, не слишком обрадовала подобная перспектива, потому я не настаивала. Однако, когда он похвалил мою шляпку, я тут же направилась в специализированное заведение и заказала уменьшенную копию для Певенш, сказав, что девочке около восьми лет. Получившаяся в результате небольшая, почти кукольная, шляпка была презентована мною несколько дней спустя. Но мой возлюбленный лишь буркнул «спасибо» и смял маленький шедевр в своей большой ладони. Он никогда не говорил, как девочка приняла шляпку, а я не решалась спросить. По всей видимости, ситуация была безнадежна. Я никак не могла убедить его в том, что уже отношусь к ней спокойно.
Словно закованная в лед Темза, я позволила себе онеметь. Я надеялась, что в этом более спокойном состоянии меня посетят более ясные мысли. Но все время меня неотступно преследовала мысль, что наши маленькие встречи и прощания были лишь репетицией расставания. Я могла вытерпеть без него несколько часов лишь потому, что знала, что вскоре мы снова должны увидеться. Как же я переживу более продолжительную разлуку?
Когда конец был уже близок, я позволила Валентину свалять дурака. Он страдал из-за того, что я должна была уехать, и напивался до положения риз. Я никогда не видела его таким, однако он так и не удосужился попросить меня остаться. А ведь я бросила бы все, стоило ему сказать лишь слово.
В наш последний день я предложила погулять по Гайд-парку. Я осторожно довела его до того места, где, если верить газетам, прирезали Стинтлея. Мой возлюбленный с подозрением относился к моей заинтересованности этой историей после того, как обнаружил кипу газетных вырезок, посвященных убийству лорда. Теперь он спокойно шел по той земле, которая не так давно впитала жизненные соки Стинтлея. Я решила, что газеты, вероятно, ошибались. Не исключено, что его убили на Лондонском мосту, а потом оттащили обезглавленное тело в парк. Эти мысли возродили в памяти одну фразу, которую я слышала в Венеции. Суть ее заключалась в том, что англичан в три раза сильнее пугает перспектива брака, чем вид крови.
Так что я не смогла разжечь в нем всепожирающую ревность, ибо он не испытывал ко мне настоящей страсти. Он смирился бы с моей потерей, хоть и с трудом. Я не была ему жизненно необходима. Поражение так сильно меня обескуражило, что я стала молчаливой и грустной. Я потеряла всякую надежду. Свои чары я больше не подвергала сомнению, потому что потеряла в них веру. Я просто утонула в пучине собственного горя. В тот последний день я позволила ему посадить меня в карету, ни разу не воззвав к его милости.
Но я льстила ему до последнего, заставив считать, что любовь к нему, а не разочарование в его силах заставило меня побледнеть и стушеваться.
— Хочешь, я тебе спою? — спросила я глухим голосом, когда мы гуляли в парке в надвигающихся сумерках.
Он встретил наказание, как мужчина. Он прошептал:
— Да, дорогая, пой.
Я запела по-английски голосом холодным, словно замерзшие ветви деревьев в этом парке.
Он покраснел и отвернулся, пряча лицо.
Я спросила:
— Разве тебе не понравилось? Хочешь, я спою еще куплет?
Он молча покачал головой и взял меня за руку.
Я крепко сжала его ладонь.
— У тебя есть пульс, значит, должно быть и сердце.
Но я отпустила его, ведь он этого хотел.
Литус для лица
Берем желчные пузыри быка, три штуки; ректифицированный винный спирт, три пинты; настойку, извлеченную и доведенную до консистенции меда; растворяем это в лимонном соке, две унции; добавляем порошковую каломель, три драхмы; соль купороса, две драхмы; венецианскую буру, одну драхму; крахмал, полторы драхмы; выставляем на солнце на четыре дня, процеживаем и выпариваем до медообразного состояния.