Но стоит какому-нибудь жильцу хотя бы на час просрочить оплату жилья, как визг, издаваемый его напомаженным ртом, раздается далеко за пределами дома. Вскоре он начинает колотить в дверь неплательщика и натянутым голосом, срывающимся с тенора на фальцет, требовать погашения долга, смешно размахивая руками.
Неизменно осторожный Смергетто делает все возможное, чтобы ничего подобного не произошло с любым из жильцов, связанных с Валентином.
Том, конечно, чаще пользовался этими апартаментами. Стоя на пороге, Валентин с болью оглядывает комнаты, в которых засыпал и просыпался его друг. Войдя, он замечает, что Смергетто тактично убрал все личные вещи с глаз. Единственная вещь, принадлежавшая покойному и оставшаяся в апартаментах, это сафьяновая сумка для документов. Она лежит закрытая на столе. Валентин уже в курсе, что ее сняли с бездыханного тела Тома. Он хочет посмотреть, какие документы были при нем во время убийства, ведь это может помочь найти его убийц. Смергетто не заметил ничего необычного. Возможно, Валентин будет более удачлив. В конце концов, ему известно о Томе все.
Как знать.
Валентин замечает, что один уголок сумки измазан чем-то темным. Это наверняка кровь Тома. Хотя он уже видел тело Тома в Лондоне, каким-то образом это засохшее темно-коричневое пятно причиняет ему больше боли и вселяет в душу больший страх.
Тяжело опустившись на лавку и повернувшись к сумке спиной, он спрашивает Смергетто:
— Ты что-нибудь здесь обнаружил? Что-нибудь, что могло бы объяснить это?
Он уже знает, что орудие убийства не было найдено, а стилет Тома лежал здесь, в сундуке. Это также является загадкой. Если он отправился на улицу ночью, ему следовало прихватить оружие. Уж кому-кому, а ему были прекрасно известны опасности ночной Венеции. Однако когда пришло время защищаться, в его распоряжении были лишь голые кулаки.
Смергетто хмыкает и засовывает руку в посудный шкаф. Он извлекает что-то завернутое в кружевной платок и раскрывает его. У него на ладони лежит сложенная женская ночная сорочка.
— Она была на полу, — просто поясняет он.
Значит, перед смертью Том был с женщиной. Ну, это не назовешь неожиданностью. Его ночи были так же насыщены событиями, как и дни. У него была известная слабость к местным девушкам. Валентин Грейтрейкс расстилает сорочку на столе.
Он на мгновение подносит ее край к носу, предполагая, что запах духов сможет поведать ему что-нибудь о хозяйке. Но увы, единственное чувство, которое из-за жизни на Бенксайде Валентин держит недоразвитым, это нюх. Смергетто говорит ему:
— Мы дали понюхать сорочку собаке, однако, по всей видимости, запах уже успел выветриться.
Сорочка сшита из дорогого шелка, но это едва ли суживает круг подозреваемых. Великие шлюхи и великие дамы Венеции носят одинаково роскошную одежду. Сомнительно, чтобы кто-то из них мог убить Тома с подобной жестокостью.
Тома уложил кто-то другой, не женщина.
Ответ должен содержаться в сумке.
Валентин заставляет себя придвинуть сумку, вздрагивая от прикосновения к мягкой, похожей на человеческую, коже. У него нет выбора, он должен открыть эту сумку. Откинув клапан, Валентин испытывает облегчение, ведь он больше не видит злополучного пятна. Он просматривает бумаги. Ничего интересного в них нет.
Он видит списки цен с перегонного завода, которым они обычно пользуются. Именно этот заводик должен помочь ему в его планах по созданию венецианского эликсира. Также в сумке он находит эскизы полых свечей. Том пошел по одному адресу, который ему дали. Однако Валентин уже знает, что возле рыбного рынка нет такого дома. Наверняка Тома хотели заманить в ловушку. Возможно, Том записал неправильный адрес. Иногда он бывал небрежен к деталям и из-за этого часто попадал в неприятности.
В сумке нет ничего, что могло бы пролить свет на смерть Тома.
Валентин вспоминает утонченное, злое лицо человека, который стоял за спиной Мимосины, пораженной видом трупа Тома на складе. Ему снова начинает казаться, что это и был убийца, который проделал весь путь до Лондона, чтобы взглянуть на дело своих рук. «И его лицо было осквернено рыбой». Эта фраза снова возникает в памяти Валентина. Человек, убивший с такой жестокостью, был способен на подобное извращение, ему бы понравилось видеть скорбь, причиной которой он стал, и он с радостью преодолел бы столько миль, чтобы увидеть ее.