Как, должно быть, неприятно актерам видеть, что большая часть лож закрыта ставнями, а в остальных престарелые аристократы заняты беседой или игрой в карты. Еще хуже, наверное, когда такие ставни распахиваются, обнаруживая полураздетых лордов и раскрасневшихся девиц.
Валентин переводит взгляд с одной закрытой ложи на другую, ожидая, пока хоть одна из них раскроется. Кроме того, он поглядывает в партер, где зрители требуют от актеров оживления популярных лицедеев, убитых по ходу пьесы слишком рано. Печеные яблоки и груши, продающиеся возле каждого театра, летят в актеров, которые не могут угодить публике. Раздавливаемые фрукты издают такой приятный чавкающий звук. Прочая снедь, продаваемая отважными девушками, входящими в партер во время антракта, слишком вкусна, чтобы тратить ее на посредственный талант. Вместо этого зрители кричат и свистят с полными ртами, набитыми жареными каштанами и пончиками, неизменно рассыпая на соседей часть еды в самые интересные моменты спектакля. Некоторые сидят на деревянных скамьях, но большинство толпится возле сцены, оживленно махая руками или посылая любимым актерам воздушные поцелуи. Единственная преграда, которая не позволяет разгоряченным зрителям взбежать на сцену и схватить любимых актрис, это пространство между залом и сценой. Этот участок обнесен ограждением и снабжен предупреждающими знаками с обеих сторон, которые гласят, что это место предназначено для облегчения женщин, страдающих недержанием мочи. Утверждение подкрепляется ароматом определенной природы, доносящимся оттуда.
Даже здесь глаза Валентина ищут Мимосину. Он обводит взглядом волнующуюся толпу, на головы которой сыплется разноцветный дождь отходов, выбрасываемых из лож: апельсиновые корки, сломанные цветы, иногда даже отвергнутые браслеты и интимные предметы туалета.
В последнюю ночь в последнем театре Мимосина так и не появилась ни на сцене, ни в ложах, ни, по всей видимости, в партере. Его глаза видели ее в каждой девушке, в каждой молодой актрисе, однако она так и не пришла. Валентин теряет надежду и, по всей видимости, публика, не дождавшись воскрешения Гольдони, тоже. Театр наполовину пуст, потому гондольерам позволено входить в зал. Но в партере появляется всего несколько лодочников, потому что у этой пьесы дурная репутация, и теперь Валентин понимает почему.
Валентин сидит в ложе, слишком расстроенный, чтобы работать над рецептом венецианского эликсира, слишком уставший, чтобы вызвать близнецов с галерки, где они дремлют на стульях. Он слышит их храп даже в ложе, в десяти метрах от того места, где они расположились. Публика в партере ест даже больше, чем обычно, желая компенсировать недостаток действия на сцене. У некоторых театралов лицо становится зеленоватым от большого количества разной еды, которую они успели умять за короткий промежуток времени. Не в силах оторвать взгляд от сотен глоток, постоянно поглощающих еду, Валентин начинает подозревать, что он оказался в каком-то кошмаре. Тысячи зубов перемалывают твердую пищу под аккомпанемент оркестра. Сотни вымазанных в жире пальцев тянутся за новыми котлетами, завернутыми в промасленную бумагу, исходящими мясным соком. Валентин наблюдает за отвратительными сценами, когда эти люди начинают заливать вина в свои жадные глотки. Он решает быстро уйти без всякого сопровождения.
Бесшумно блуждая по тихим улицам, он ощущает одиночество, которого не знал до знакомства с Мимосиной, ибо оно приходит лишь тогда, когда ее нет рядом. Никто другой не сможет его утешить. Даже Том, хотя он и скучает по нему. Разве он не опрометчиво решил позабавиться с этой актрисой, чтобы развеяться после гибели Тома? Если бы Том не погиб, он бы не был так убит горем и не позволил бы обычной актрисе украсть свое сердце.
Шагая, он пытается анализировать разные события из прошлого. Его сердце сжимается и разрывается от боли, когда он касается некоторых виньеток, впаянных в плоть блеском свечей.
На каждом перекрестке он на секунду замирает, представляя, что слышит ее легкие шаги.
Он несет любовь к ней перед собой. В Венеции, в ее отсутствие, ему нет нужды защищаться от правды. Он любит ее. Он в нее влюблен. Он отпустил ее. Ее нет.
Это полностью моя вина.
Теперь, когда ее возвращение кажется невозможным, становится мучительно очевидным, что единственный человек, способный привнести порядок в его жизнь, это Мимосина Дольчецца.