За неимением иного, только солнце может пролить свет на его проблемы.
До сих пор все его поиски актрисы давали довольно скудные результаты. При упоминании ее имени друзья с удивлением глядят на него:
— А зачем тебе это?
Когда они читают в его глазах пыл, они тут же мрачнеют. У итальянцев есть сильная склонность к трагедии. Они нежно похлопывают его по руке и говорят:
— Естественно, ее здесь уже нет. Мы должны найти тебе другую женщину.
Это лучший ответ Валентину, по мнению абсолютного большинства, поскольку почему-то считается, что его страсть к этой конкретной актрисе автоматически перейдет на другой объект подобной формы. И не важно, что он восклицает:
— Да она только что вернулась из Лондона!
Ему всегда отвечают с уверенностью:
— По всей видимости, дружище, ее здесь уже нет.
Потому продолжать расспросы становится бессмысленно и бесполезно. Актрису, которой сейчас нет рядом, легко заменить другой очаровательной леди. Валентину называют имена других актрис. Он сгорает от смущения. Как сильно он выдал себя этими вопросами? Он напрасно скомпрометировал себя, поскольку не смог получить сколько-нибудь полезной информации.
Близнецы ему сочувствуют. Они присылают ему цветочниц, швей, продавщиц рыбы, кондитерских изделий, мяса, но он отсылает их всех восвояси. Когда-то они знали его как самого веселого и неутомимого прелюбодея, но теперь он хочет просто бродить в одиночестве. В отчаянии они приводят ему губастенького мальчика, ведь в Венеции хорошо известно, что англичане, разочарованные в прелестях женского пола, иногда прибегают к грубым утехам с себе подобными. Но Валентин вне себя от ярости, когда понимает, для чего ему прислали мальчика. Он произносит несколько выражений, которые даже англичане (живущие на окраинах Лондона) вряд ли смогли бы понять.
Спустя месяц Валентин отчаялся просто так наткнуться на актрису в Венеции, даже здесь, на Пьяцца, где полным-полно женщин ее роста, форм и цвета волос. Некоторые шлюхи прекрасно одеты, но выглядят грубовато. Аристократки не многим отличаются от них.
Теперь, сидя на Сан-Марко, Валентин понимает, что женщины, ласкающие его взор, интересуют его меньше, чем голуби. Он думает, что, в отличие от него, у голубей есть план. Он думает, что разбросанный тут и там их помет служит средством передачи информации для других голубей. Есть что-то ироничное в их ухаживаниях. Они преследуют некоторых людей, явно подражая их походке, и потом оживленно обсуждают их между собой. На углу Пьяцца, где их жертва поднимается по невысоким ступенькам, очередной голубь поворачивается к собратьям и воркует:
— Эй! Этот был неплох, так ведь? Вы видели?
После приема трех кружек крепкого пива, что не рекомендуется в столь раннюю пору, Валентин чувствует определенную легкость. Он понимает, что если попробует встать, то будет похож на новорожденную газель и станет объектом насмешек голубей. Лучше немного посидеть.
Иначе можно очутиться в месте более неприятном, чем площадь Сан-Марко.
Валентин улыбается своим мыслям. Опустившиеся брови взлетают вверх, он раскрывает рот и начинает хохотать. Люди оборачиваются, чтобы посмотреть на симпатичного англичанина. У некоторых женщин на лицах написана досада, поскольку они хотели бы узнать, в чем соль шутки. Но Валентин их не замечает. Дело в том, что комические портреты, создаваемые голубями, подсказали ему мысль.
Природа Валентина Грейтрейкса такова, что он не может позволить, чтобы одна дверь захлопнулась перед ним, а другая не была приветственно распахнута. Он только что вспомнил, что после своего последнего приезда (точнее говоря, предпоследнего) Том восхищался работами одного венецианского художника, который мог передать чувства на полотне с выдающейся точностью и выразительностью. Этот художник — молодая женщина из знатной семьи, которая была любовницей Казановы. Она среди вельмож и дам буквально нарасхват.
Конечно, любая дама в расцвете лет захочет запечатлеть свою красоту на холсте. Валентин поражен, что смог вспомнить даже имя этой дамы. Ее зовут Сесилия Корнаро. У нее в мастерской наверняка хранятся эскизы портрета Мимосины, а может быть, даже незаконченное полотно. Актриса, возможно, сейчас возлежит на тахте, пока художница переносит черты ее лица на холст. Он вскакивает на больные ноги, готовый снова взяться за работу. Весь день, в промежутках между встречами и работой над новым эликсиром, он размышляет о портрете Мимосины, и чем больше он о нем думает, тем больше ему нравится идея.