Это, должно быть, хороший знак.
Но, увы, ей кажется, что она никогда не писала портрет женщины по имени Мимосина Дольчецца. Она широко улыбается, произнося ее имя. Она спрашивает, нет ли у него какого-нибудь изображения этой женщины, которое помогло бы ей вспомнить. Валентин вспоминает о встрече с художником на замерзшей Темзе и грустно качает головой.
Сесилия дает ему еще один кубок с фраголино. Пока он пьет, она обходит его. Тело Валентина покрывается гусиной кожей, чувствуя ее взгляд. Неожиданно сняв с полки тарелку, она предлагает ему шоколадное пирожное. Когда он отказывается в третий раз, она нехотя отставляет тарелку в сторону и добавляет немного презрительно:
— Значит, вы не любите конфеты.
Он отрицательно качает головой, глядя на нее поверх края кубка.
— Каково настоящее имя вашей возлюбленной? — наконец интересуется Сесилия, подавшись вперед, чтобы лучше изучить его лицо, и отбросив прядь волос с его лба. Она продолжает глядеть на него с неприкрытым интересом, и тут Валентин понимает, что краснеет. Через мгновение она поворачивается и начинает зажигать свечи на шляпе, сделанной из набитой кожи, потом натягивает ее на голову. Она проводит Валентина к стулу, сажает его и устраивается так близко от него, что он чувствует тепло, исходящее от свечей на ее шляпе. Сесилия достает из кармана угольную палочку, постукивает ею по ладони и подтягивает к себе небольшой мольберт, не спуская с Валентина глаз.
Валентин шепчет:
— Это ее настоящее имя. Мимосина Дольчецца. — Ему нравится, как звучит ее имя, и он повторяет его снова, громче: — Мимосина Дольчецца.
Сесилия глядит на него с неприкрытым сочувствием.
— Ах, господин, я вижу, что вам следует кое-что объяснить. Ее имя не настоящее. Это псевдоним куртизанки или танцовщицы, возможно…
— Она актриса. — Его голос дрогнул.
— Ах, ну да. И вы говорите, что она из Венеции?
— Да.
— Но я никогда ее не видела и не слышала о такой женщине. — Она добавляет, не желая скрывать гордость: — Я знаю всех. Я всех рисую.
— Она часто уезжает за границу.
— Ну да, это, вероятно, все объясняет. Некоторые венецианские актрисы проводят почти всю жизнь в изгнании. В Венеции их особо не жалуют. Чего нельзя сказать о загранице. Все равно, очень странно, что я никогда не слышала о ней, если она молода и красива. Обычно такие ко мне приходят. Или их присылают любовники.
Упоминание о любовниках мне совсем не по вкусу.
Было бы некрасиво говорить об этом, потому Валентин молчит. Молодость уже перестала быть одной из ее сильных сторон.
Сесилия подзуживает его:
— Какая она? Внешне, я имею в виду.
— Зачем вам знать?
— Чтобы мы смогли сыграть в игру. Я хочу, чтобы вы нарисовали мне ее.
Валентин Грейтрейкс вздрагивает.
Она забавляется со мной. Мне не нужны игры. Мне необходима надежда и твердые факты, желательно связные.
Валентин, заикаясь, говорит, приподнимаясь со стула:
— Вы издеваетесь надо мной. Я не умею рисовать…
— Нет, я хочу, чтобы вы описали ее словами. — Она поднимает угольную палочку и отодвигает от него мольберт, смущая Валентина своим деловитым поведением. — Сперва мне нужно узнать форму ее лица. Оно имеет форму овала, клубники или, может быть, яблока? И ее шея. Она длинная или короткая?
Валентину, который никогда ни с кем не обсуждал подобные вещи, не требуется предлагать дважды. Он принимается лихорадочно описывать Мимосину, не упуская ни единой подробности, которая доставляла ему радость. Их так много, что он говорит довольно долго. Он закрывает глаза, чтобы лучше видеть возлюбленную.
Все это время Сесилия быстрыми движениям создает портрет Мимосины, постоянно задавая новые вопросы.
Ее вопросов так много и они такие подробные, что Валентин впадает в некое подобие транса, позволяя рту давать ответы без участия мозга. Ибо как мужчина может знать, натуральные брови его любимой или выщипанные? Или каково расстояние между ее глазом и бровью? Он видит ее как единое целое, все то, что ему так нравится в ней, сплавлено воедино.
Валентину кажется, что женщины, вероятно, думают по-другому, и ему впервые становится интересно, как Мимосина видит его. Эта мысль не доставляет особой радости, ибо Валентин вспоминает момент их расставания, когда он был мертвецки пьян и стоял, покачиваясь, у дверцы ее кареты.