— Мне велено дождаться, когда Вы прочитаете письмо, Венера Витальевна, — сухо пояснил молодой парень, сразу уловив в моём лице агрессивный настрой.
Серьёзно? Да он издевается, маленький засранец. Я резко разорвала конверт на четыре части и положила ему в руки. Парень лишь поглубже закатил глаза и мне даже на секунду показалось, что они не выкатятся обратно. Но он вновь посмотрел на меня уставшим взглядом и достал новый конверт. Точно такой же и протянул мне. Нет, ну, это, ни в какие ворота уже. Я выхватила чёртово послание, разворачивая его, и жестом показала парню, чтобы остался ждать, ушла в гостиную.
Трясущимися руками раскрыла конверт, развернула большую бумагу и приготовилась читать.
Дорогая, Венера.
Я хотел написать Птичка, но ты запретила мне так называть тебя. Я не забыл, но в своих мыслях я всегда обращаюсь к тебе именно так.
Уже некоторое время я живу в аду. Сначала меня убила вся эта ситуация, потом меня убило твоё молчание, а сейчас я понимаю, что ты больше никогда ко мне не вернёшься… конечно, не вернёшься, ты же моя маленькая гордая птичка.
Моё сердце перестало биться, оно просто застыло, продолжая качать кровь, но это единственная функция на которое оно способно. Мне уже всё равно на него, я это заслужил.
Я пишу тебе, чтобы сказать, что не вернусь. Здесь оказалось столько дел, которые требуют моего решительного вмешательства, что я даже не знаю, как тебе признаться, мне никогда не было так стыдно…
Просто знай, Птичка. Я люблю тебя, я так чертовски сильно тебя люблю. Ты моя навечно, знай это.
Марк.
P.S. Я прислал тебе кое-что, и прошу не отказываться. Просто прими этот подарок и запомни, я от тебя не отказывался.
К концу письма, я поняла, что вот эти свежие размытые пятна на листе вовсе не потёкшая ручка. Словно взмахом кисти художник решил перечеркнуть то малое, что осталось у меня от любимого.
Я всё еще была влюблена в этого человека так, что казалось, моё замершее сердце, вновь трепыхнулось только лишь от одного прочитанного слова.
Реальность была таковой: я понимала, что он не смог рассказать. Очевидно же, он женится. А что значат его чувства ко мне? Получается, эта девушка всегда имела место быть, а со мной он проводил время? Мне не хотелось в это верить, но разве у меня были другие варианты?
Просидев довольно долго, я вспомнила, что меня ожидает курьер. По моим заплаканным глазам и шмыгающему носу было понятно, что прочла, не выкинула.
— Здесь еще нужно расписаться за этот пакет, — протянул парень мне бланк доставки.
— А что там? — спросила я.
— Не имею понятия, — сухо заметил курьер.
Он ушел, а я продолжала стоять и держать в руках пакет. Очевидно, это то, о чем говорил Марк в письме.
Я разорвала полиэтилен и в мои руки высыпались какие-то бумаги, при детальном обследовании я поняла, что это всё документы на машину, где в графе владелец красовалось моё имя. Последнее, что упало мне в руку, были ключи с брелоком от сигнализации и металлическим знаком марки машины.
Я просто стояла и смотрела на всё это, опомнившись, вышла на крыльцо и увидела, во дворе моего дома машину, ту самую Audi ТТ. Запомнил же.
Я так хотела тебя забыть. Я хотела забыть весь твой образ. Эти нотки сандалового дерева вперемешку с чем-то цитрусовым, я хотела забыть твои оливковые глаза с длинными ресницами. Эту косую ухмылку, в сексуальности которой не сравниться даже богу соблазна.
Я хочу ненавидеть все мои воспоминания, наши походы к водопаду и бессонные ночи на берегу моря. Твои объятия хочу забыть больше всего, потому что они до сих пор остались для меня самым любимым местом на земле.
Я хочу собрать все эти воспоминания и разжечь самый большой костёр во вселенной. Этот рай не сможет исчезнуть, он просто превратится в мой персональный ад. Впрочем, это уже случилось. День сурка, мать его, в котором я пребываю изо дня в день. Я хочу закрыть дверь в своё уже прошлое, но ты, словно сквозняк подувший, постоянно напоминаешь мне о себе.
Трясущимися руками я держу в руках телефон. Набирала текст, потом стирала, снова печатала. Что мне тебе сказать? Как я ненавижу за то, что предал? Так ты и так знаешь. Или сказать, что ты до сих пор являешься для меня всем: и небом, и землей, и воздухом и водой? Нет. Я не могу тебе этого сказать, лучше думай, что не значишь для меня ничего, так будет проще, поверь.
В твоих руках было моё сердце. Ты должен был заботиться и защищать его, дуя на каждую ранку, оставленную до тебя. А ты просто сжал его со всей дури в кулаке, пока кровь не выступила, выдавливая и любовь заодно. По капле, из сердца вон, которое в тисках задыхается.
Палец завис над кнопкой «отправить», и я, так и не набравшись смелости отослать текст, который так долго ткала, будто иголкой сквозь пяльцы картину выстрадала, исколов все руки.
Ненавижу тебя, из всех людей, кого я люблю — тебя я ненавижу больше всех.
Так и не подойдя к машине, я развернулась и ушла в дом, переваривать случившееся и снова собирать свои нервы в приличный комок внешнего спокойствия и вымученной улыбки.
Алина, наблюдавшая всю картину, стоя тихонько в стороне, подошла ко мне и просто обняла без лишних слов. Она тихий свидетель моих страданий, которые приходится оставлять за закрытой дверью этого дома.
— Знаешь, какое одно из главных правил, что я усвоила в этой жизни? — спросила Алина.
— Какое же? — посмотрела на нее я.
— Не все, кого мы теряем, являются потерей. Хоть мне и больно говорить это про Марка, но перестань убивать себя, Венера, — уже более настойчиво говорила Алина, — ты придумываешь себе дурацкие правила, забудь! Придумай исключения и помни, что жизнь на этом не заканчивается. Мне невыносимо смотреть на то, как ты угасаешь, такое впечатление, что из тебя уходит жизнь, очнись, милая, и верни мне мою племянницу, я умоляю тебя, — взмолилась Алина.
Я посмотрела на свою тётю, и в её глазах увидела панику. В этот момент я начала понимать, что совсем закрылась в своём горе и перестала замечать окружающую обстановку.
— Ты права, Алин, — наконец-то сказала я, — боже, я такая эгоистка. Прости меня.
— Не извиняйся, родная, ты имела право на это, но если тебя сейчас не вытащить из омута, ты просто потеряешься в этих дебрях, и мне тебя будет не найти.
В этот день я совершила звонок человеку, с которым, думала, никогда не увижусь и не заговорю.
— Валерий Палыч? — спросила, когда с другой стороны взяли трубку, — я согласна на ваше предложение, только у меня есть одно условие.
На следующий день, ранним утром первого января, я выехала на своей новой красной машине в путь. Путь, который занял у меня долгие снежные сутки. Столица встретила меня снегопадом, и пустынными улицами.
Остановившись на парковке гостиницы, в которой мне предстояло прожить ближайшие праздники, я случайно открыла разделительную панель между сидениями и наткнулась глазами на маленькую бархатную коробочку.
Дрожащими руками я поднесла её к лицу и почувствовала родной запах, от которого закружилась голова, наверное, он носил её во внутреннем кармане. Вместе с ней лежала маленькая записка:
«На Востоке существует поверье, что птицы не умеют грустить, так как награждены вечной свободой. Когда они в чем-то разочаровываются, то надолго улетают в небо. Чем выше, тем лучше. Летят с уверенностью в том, что под порывами ветра высохнут слёзы, а стремительный полет приблизит их к новому счастью. Надо всего лишь захотеть оторваться от земли, воспарить навстречу самому себе», Эльнин Сафарли.
Я открыла коробочку, в которой лежала подвеска из белого золота с маленькой птичкой на тонкой цепочке.
Глава 14
Один год спустя.
Франция, Париж.
— Как тебе эти туфли, Венер? — спросила Нелли, невысокая темноволосая фея с пронзительно зелёными глазами.