Амбруш Яром опоздал: молодой врач забыл, как рано встают в деревне весенней страдой. Брат уже надевал на плечо сумку с провизией, откуда торчали уголки чистого холста. В постели нежились только дети.
Невестка налила из кувшина пенящееся парное молоко.
— Где отец? — едва успев поздороваться, спросил Амбруш.
— Сеять пошел, — засмеялся брат.
— Брат еще собирается, а пенсионер уже сеет?
— Да ведь вы знаете отца, — рассмеялась невестка. — Попробуй его удержи, коли он что затеял! — Невестка смеялась, но не от злого сердца, глаза светились добротой.
— Пошли, сам увидишь, — предложил брат.
Жена брата принялась тормошить детей, а братья вышли во двор.
— Садись, — сказал Амбруш Яром и открыл дверцу машины.
— Сиденье маслом заляпаю. Давай-ка уж лучше на моем испытанном…
Мотоцикл, тарахтя и стреляя, мигом вынес их за околицу. Когда они поравнялись с трактором, Амбруш Яром тронул плечо брата.
— Твой стоит?
— Мой коняга!
— Останови.
— Я подвезу тебя.
— Пешком дойду. Далеко это?
— Да не так уж оно и далеко. Сразу как поднимешься, за холмом.
Через считанные минуты Амбруш Яром был уже на самом гребне небольшого пологого холма, откуда и правда увидел отца.
Отец шагает по пахоте, удаляясь от Амбруша, спиной к нему. Он сделает шаг, остановится, и рука его описывает правильный полукруг. Снова шагнет, остановится, и снова рука взлетает в широком взмахе, словно кресты кладет пред алтарем в сельской церкви.
Отец одет во все черное, а на шее сзади два белых крылышка, похожих на уголки салфетки, повязанной малому ребенку.
Размеренно доходит он до конца полосы, поворачивает… Теперь он идет навстречу Амбрушу. На шее у него висит что-то белое, напоминающее торбу. Старик сделает шаг, остановится, и, будто благословляя, рука его описывает размашистый полукруг. Новый шаг — новый взмах руки: человек постепенно приближается.
— Отец!
Старик всматривается из-под ладони. Только теперь он замечает сына.
— Амбро! Никак ты? Сейчас, сынок… — И опять он делает шаг, останавливается, запускает руку в белую холщовую торбу и разбрасывает семена.
Наконец он подходит к сыну и протягивает жесткую руку.
— Добро, сынок, что отца не забываешь.
— Я думал, отец, вы на пенсии. — Молодой человек не выпускает большой заскорузлой руки старика.
— Так я и есть на пенсии.
— Да что-то непохоже, — улыбается Амбруш. Крепость отцовской руки радует сына.
— Сеять, вишь, срок…
— А тракторы что же?
— Машины само по себе. Я ихнего хлеба не отбиваю. Но отсюда, — отец кивает на большой, с завязанным верхом мешок, — отсюда моя делянка, и засеваю я ровно столько, сколько берет один трактор с сеялкой. Мешок лежит точно на месте, где кончается пашня, которую мне доверили.
— Что вы сеете?
— А ты разве не видишь?
Амбруш нагибается к земле.
— Конопля?
— Она самая.
— А ведь раньше у нас не сеяли коноплю.
— Дед твой сеял. И теперь снова поняли, что надо сеять, потому как стоящее это дело. — Он освободился от холщовой простыни, висевшей у него на шее наподобие люльки, сел на мешок и жестом пригласил сына сесть рядом. Потом погладил суровый холст. — Мать-покойница ткала, еще до замужества. На кровать этот холст никогда не стелили.
— Берегли?
— Только этот кус, единственный. Берегли к севу, чтобы выходить как на праздник.
— Ах вот оно что… — улыбается сын.
— Ты помянул трактор? С трактором, конечно, легче, но ведь в нашем хозяйстве и лошадь нужна, и живой человек, сеятель. Вот, может, приспособят с самолета сеять — тогда другое дело.
— Сеять с самолета? Да неужели и это у вас уже есть?
— Пока нет, но и то сказать: кто мешает? — Он засмеялся. — Полоть, слухи ходят, уже пропалывают сами машины. Да, лихо пошло бы дело! Сеять-то я еще могу, а вот в прополке меня и внук обставит. Детские косточки гибкие.
— Это верно. А как, отец, нравится вам кооператив? — смущенно спрашивает Амбруш.
— Не будь там все гладко, и то понравился бы, потому что другому нечему быть. А у нас кооператив хороший! Мне вот пенсию дали, нужды ни в чем не имею. И сеять вышел не потому, что нужда подгоняет.