— Но позвольте, это неслыханно! Своим домом все-таки распоряжаюсь я.
— Но как же… не понимаю. Вы хотите жить в целом доме? В тридцати, или сколько их там, комнатах?!
Удивительный старик. И почему он так сердится? Вот даже срывается на крик.
— Да поймите же, наконец! Это мой собственный дом!
Какой твердолобый! В конце концов и я начинаю терять терпение.
— Я и тогда пойму не больше, если вы еще сто раз повторите одно и то же. Я очень рад. Я все равно навестил бы вас, чтобы переговорить о делах.
— О каких делах? Никаких переговоров! Дом мой!
Лишь сейчас я начинаю догадываться, в чем дело, но все еще не верю.
— Это значит, что… Быть может, вам не нравится идея? Уж не значит ли это, что вы не хотите отдать дом?
— Не хочу! Это мой собственный дом. И если понадобится, я обращусь…
— Куда?!
Он молчит. Словно его чем-то огрели по голове. Глаза бегают по потолку.
— Куда? — повторяю я ехидно. Вот только сейчас, сию минуту, посетитель понял, что податься ему, собственно говоря, некуда, и мне становится жаль его. — Ведь мы желаем вам добра. Мы приведем ваш дом в порядок. Будем платить за его аренду и следить за его сохранностью. Там будет культурный центр района. Вы спросите людей! Любого на улице…
Не подав руки, он поворачивается ко мне спиной.
— Позвольте… это, это… — И он выходит, сильно хлопнув дверью.
Что делать? Ладно, разберется потом национальный комитет… Я быстро успокаиваюсь и опять берусь за дела. Но не проходит и часа, как в дверях появляется Густи, на ходу вытирая носовым платком руки.
— Я только что оттуда, из пятьдесят седьмого.
— Этот дом не дает тебе покоя, верно? — говорю я ему с улыбкой. — Что, вконец надоела медицина?
Густи не отвечает на мою улыбку.
— Дело в том, что меня туда вызвали… к больному, вернее… — он встряхивает головой, — к мертвому.
— То есть?
— Он только что был у тебя. Тот, что будто кочергу проглотил.
— Что случилось?
— Кровоизлияние в мозг. Когда я пришел, все уже было кончено. Жена говорит: он вернулся домой, не успел вымолвить и слова, как ему сделалось дурно. Она его уложила, смочила лоб мокрым полотенцем. Головокружения у него и прежде бывали.
Я поднимаюсь и подхожу к осколку стекла в окне. Внизу, в парке Хорват, идут общественные работы — копают ямы. Одинаковые четырехугольные ямы. Служащий городского совета держит в руке тетрадь в твердой обложке. И еще там стоят полицейские и санитары. Кто-то диктует протокол — сквозь стекло доносится каждое слово:
— «Рядовой немецкий солдат. Неизвестный. Возраст — около двадцати лет… Аттила Реже, служащий частной фирмы, пятидесяти шести лет… адрес: улица Паулер… Мартон Киш, младший сержант, зенитчик. Сатьмаз…»
В районе еще более двух тысяч незахороненных трупов…
— Лучше бы он пришел ко мне, — бормочет Густи. — Я измерил бы ему давление. Даже дал бы лекарство!
Входит Жужа, она уже обо всем знает и полна жалости.
— У него есть коллекции. Жаль. Он мог быть хорошим смотрителем…
Но мы не можем предаваться длительным сожалениям, у нас нет для этого времени — вот и курьер из типографии. Готов малый ротатор, сейчас его пустят в ход, это же целое событие, праздник!
Густи остается.
— Вы еще услышите, как я играю Гершвина.
— Идемте же! Идемте в типографию!
Мы были тогда веселы, говорю вам, и молоды.
Перевод Е. Терновской.
Дьёрдь Молдова
МАНДАРИН, ЗНАМЕНИТЫЙ ХУЛИГАН
В воздухе уже пахло весной, и ветры над поселком стали ласковее, когда Мандарин, знаменитый хулиган, спустился на берег Цыганки. Зиму он провел в дешевых кабачках и теперь медленно шел, тяжело ступая в зеленеющей траве.
Расстегнув жилет из овчины, с которым он не расставался с марта до ноября, Мандарин опустился на бревно, лежавшее на берегу, неподалеку от рудника. Война разрушила этот рудник, зубчатые шестеренки лебедки уже который год стыли в неподвижности, а тугие когда-то тросы полопались и заржавели. Еще один-два дождливых года, и все здесь зарастет бурьяном и лебедой.
Вода была мутной, как кофе, разбавленный снятым молоком, и, бурля между берегов, поднимала со дна размокшую глину. Мандарин любил глядеть на воду; здесь, в одиночестве, он чувствовал себя лучше, чем в поселке, среди людей. Многоквартирные дома там жались друг к другу так тесно, что тень от одного дома закрывала другой, но это еще не самое худшее. Гораздо отвратительнее было другое — при встрече с Мандарином тамошние жители считали своим долгом остановиться и непременно дать совет: