— Попробуй, Мандаринчик, в щелочи выкупаться, авось поможет.
— Не слушай никого, мойся водой с уксусом, только так отобьешь дурной запах.
И Мандарин купался и мылся. В чем он только не мылся, драил загрубевшую кожу щелочью и содой, даже тер песком. Но кожа облезала, а запах оставался. Тяжелый запах сточных канав там, в канализационной системе под городом; он въелся, казалось, в каждую пору, растворился в крови, как томатное пюре в супе. Правда, Мандарин привык к этим советам и уже не обижается на людей. Да и что толку? Лучше с ними вообще не заговаривать. Есть у него два приятеля, Филуш Колесар и Жига Гёрёг, хватит. Вечером по субботам он плелся за ними в ближайший кабачок под интимной вывеской «Двое», выпивал поставленную перед ним кружку пива и охранял вязаные жакеты девиц, покуда их владелицы отплясывали с его дружками. Если дело доходило до драки и надо было пускать в ход кулаки, Мандарин дрался и кулаков не жалел, экая мелочь.
Был, правда, на свете один человек, с которым Мандарин, привычке вопреки, охотно бы побеседовал. Как-то раз после работы он возвращался домой в трамвае и о чем-то задумался, да так, что только уже на углу площади Телеки заметил стоявшую рядом девушку. Рожи Дюркович стояла совсем рядом и смотрела на него. Раньше, бывало, Мандарин сам не раз на нее заглядывался, но все же странно было увидеть вот так, совсем рядом ее точеный нос и непокорно вьющиеся волосы. Про себя он прозвал девушку Яникой, так она была похожа на героиню одноименного фильма. И вот теперь в трамвайной толкучке они оказались тесно прижатыми друг к другу. Прошло, однако, еще несколько минут, прежде чем Мандарин решился поздороваться. Вдруг она не ответила бы, что тогда подумают люди? Но Рожи ответила, сказала: «Здравствуйте», и разговор, таким образом, начался довольно гладко. Точнее, Мандарин говорил и говорил без умолку, а Рожи Дюркович слушала и улыбалась. Еще бы, разве можно не улыбаться, слушая про такие вещи, какие он ей рассказывал: «Если пожелаете, Рожика, я возьму вас с собой вниз, в катакомбы. Там есть такие узенькие каналы, что даже вы не пролезете, куда уж мне. Их называют капиллярами. Между прочим, внизу все выглядит совсем не так, как думают люди. Знаете, даже похоже на Балатон, такие же песчаные отмели, как там, ровные-ровные, настоящий пляж». «Что это я девушке про канализацию толкую? — Мандарин спохватился. — Не хватает еще про крыс…» Но Рожика смеялась от души, и видно было, что она потешалась не над тем, о чем он ей говорит, а над его пылом рассказчика. Ну, это еще куда ни шло… Вдруг трамвайный вагон дернуло на повороте, и Рожика чуть было не вылетела с площадки на мостовую; Мандарин успел ее подхватить, зато вывалился сам.
Трамвай укатил, а знаменитый хулиган потопал домой пешком, поскольку у него был только один трамвайный талончик. Уже подходя к воротам фабрики Эмерге, он заметил, что брючина под коленом на правой ноге набухла от крови. Падая на мостовую, он не видел лица Рожики. Наверное, она и тут над ним посмеялась. Разумеется, может ли быть смешнее зрелище, чем вид здоровенного верзилы, вываливающегося из трамвая? Мандарин до сих пор старался об этом случае не вспоминать.
На краю поселка торчат два дерева. Взгляд Мандарина падает на две человеческие фигуры, возникшие возле них. Ага, Жига Гёрёг и Филуш Колесар — уже идут, это они. Идут сюда, но не так, как обычно. Видно, что-то задумали, иначе зачем Жиге Гёрёгу брать с собой овчарку по кличке Султан. Жига поплевывает на камушки и швыряет их далеко вперед. Султан мчится за поноской, а дружки шествуют за собакой. Жига ступает осторожно, бережет свои лаковые, со скрипом сапожки. Ему нравится щеголять в них тут, на окраине столицы, перед всем честным народом, обутым в обыкновенные башмаки.
Филуш развинченной походкой бредет через поле, не обращая внимания на грязь и пыль. С тех пор как у него плохо с легкими, ему на все наплевать. Чтобы избавиться от призыва в армию, он нюхал какао в порошке, втягивая его через ноздри. И вид у него теперь, как у чахоточного больного; от армии его освободили, но проклятое какао забило бронхи, как штукатурка. Филуш не раз уже харкал кровью и знает, что деньки его сочтены. Разговаривает он теперь мало, только кусает губы до крови. И губы у него от этого свежие, розовые и нежные, как у ребенка.
Жига и Филуш никогда не принадлежали к числу тихонь, а за последнее время и вовсе распоясались, удержа на них нет. Как бы хороша ни была погода, жители поселка, вышедшие подышать воздухом, ровно в девять вечера желают друг другу доброй ночи и расходятся по домам, захватив свои маленькие скамеечки. Поселок словно вымирает, и в опустившейся ночной тиши царствуют Филуш с Жигой да еще сам господь бог. Дружки бродят по пустырю, пересекают его раз пять туда и обратно, и беда той девушке, которая попадется им навстречу.