Мандарин обрадовался, завидев идущих в его сторону Филуша и Жигу. Он никогда не говорил, что они друзья, к чему лишние слова? Дружба у них не на словах держится, бывает, за три-четыре дня он слова при них не вымолвит. Зато случись какая беда, Мандарин из огня бы вынес обоих на собственной спине. Но сегодня к обычной радости примешивалось какое-то беспокойство.
Приблизившись к Мандарину, приятели остановились. Жига тихонько свистнул, и Султан послушно вскочил на остов лебедки, а оба дружка стали всматриваться в сторону трамвайной остановки, словно ожидая кого-то. Мандарин не произнес ни слова. К чему? Если нужно, скажут сами, зачем пришли. Филуш тоже помалкивал, попыхивая сигаретой и по обыкновению покусывая губы. Жига присел на бревно рядом с Мандарином, узкие цыганские глаза его блеснули.
— Знаешь, парень, что тут сегодня произойдет?
— Нет, не знаю.
— Хотим раздеть Рожику Дюркович.
— Как — раздеть?
— Обыкновенно, догола. Уже темнеет, не беда.
Действительно, сумерки сгущались. Со стороны Пешта ползли по небу тяжелые тучи, от воды тоже потянуло холодом. Мандарин застегивал свой жилет, продолжая смотреть на поверхность пруда.
Слова Жиги не вызвали у него злобы. С чего бы? Скорее он просто почувствовал страх. В том, что он услышал, не было, собственно говоря, ничего особенного. Мандарин уже привык к тому, что по субботним вечерам, летом и осенью, предварительно «зарядившись», они водили разных девиц на треугольный полуостровок, где под откосом плотины стояли копны сена. Из сена сооружали подобие постелей и валились в них со своими дамами, пьяными до умопомрачения. Девицы иной раз вскакивали, как шальные, собирали цветы, плясали на траве и пели песни, которые добрые люди поют в сочельник. А потом плакали навзрыд или рвали в клочья на себе одежду. Хорошо еще, что искры от паровозов, пробегавших по насыпи, сюда не долетали, сгорели бы все начисто. А на рассвете следующего дня Мандарин брел домой, перекинув через плечо свой жилет, настроение у него было прескверное, и всякий раз он клялся себе в том, что ноги его больше здесь не будет. Нехорошо начинать воскресный день, чувствуя себя по уши в грязи, хуже, чем в будни, когда лазаешь по сточным канавам. Только куда же деваться? Вечером они опять встречались на краю поселка, а под холодным светом уличного фонаря о чем еще можно говорить, если не о женщинах? И вновь приходилось будить в себе память о всех этих мерзостях, вызывая желание, а потом… Потом наплевать было на все. Душно жилось в этом поселке.
На этот раз Мандарин сам себе удивлялся: почему его так задело, когда речь зашла о Рожи? Разве она не такая, как все? Девица она и есть девица, все они на один лад. А если Рожи получила лучшее воспитание и выглядит лучше, чем те, другие, какое это имеет значение? Никакого.
И все же Мандарину было не по себе, подобные рассуждения его не успокаивали. Склонив тяжелую голову набок, он яростно тер свои красные от воды руки, так что в наступающей темноте, казалось, слышен был скрип кожи.
Жига вполголоса гундосил модную песенку:
Филуш молча курил, кося глазом на длинный пепел сигареты, затем стряхнул в ладонь, словно наслаждаясь его теплом, дунул, развеял по ветру.
Вскоре после освобождения Будапешта начальником поселкового отделения полиции стал Мики Лепедак, закадычный приятель Филуша и компании. На первых порах он попытался было придерживаться хотя бы внешних приличий и поднял по делу Евы Фельнер большой скандал, но все кончилось ничем. Филуш с Жигой пригласили его поговорить по душам. Во время этой беседы Мики Лепедак вел себя значительно скромнее. «Кто, я плохой друг? Неправда, о Мики Лепедак никто не посмеет сказать, что он плохой друг!» Былые дружки чокнулись, и мир был восстановлен.
Со стороны Пешта показался трамвай. На остановке он задержался всего на несколько секунд — кондуктор, видимо, торопился, как всегда. Отсюда видно, как он дергал за шнурок звонка. Кто-то сошел, но издали не различишь, особенно на фоне ярко освещенных окон вагона. «Только бы не она», — думает Мандарин. Ведь Филушу с Жигой может наскучить ожидание, и тогда они уберутся восвояси.