— Зачем вы тогда, в трамвае, пострадали за меня, а сейчас… сейчас допустили такое?.. — Рожи всхлипнула.
— Чтоб я сдох, Рожи, разве я человек? — Мандарин печально вздохнул. — Скотина я, а не человек.
Он заглянул девушке в глаза и как был, в одной рубахе, зашагал прочь, понурив голову и косолапо загребая ногами. Куда девать эти ненужные руки? Разве что в карманы. Оставшись без опоры, Рожи покачнулась, у нее закружилась голова. Оглянувшись, Мандарин поспешил обратно и обнял ее, как прежде. Подождав немного, они двинулись дальше.
Девушка теснее прижалась к Мандарину, на ее щеках замерли две прозрачные горошины-слезинки.
— Я не сержусь на вас, Мандарин. — Рожи дрожала всем телом. — Вы такой славный парень. Почему вы так поступили? Вам не место среди этих, ведь вы совсем не такой, как они…
Незаметно они подошли к ее дому, постояли возле подъезда с сорванной дверью, затем Рожи пошла к себе наверх. Мандарин остался стоять, привалившись плечом к ржавым петлям, торчавшим из проема. С год назад Филуш и Жига просто так, на пари, сорвали эту дверь и унесли неведомо куда. Мандарин не ощущал, как острый край железяки входит в тело: останется зарубка, ну и что? Он смотрел, как дождевая вода медленно заполняет щели на потрескавшихся плитах тротуара. Боль и гнев постепенно заволакивали его сознание.
На лестнице послышались шаги. Рожи протянула его жилет.
— Возьмите, спасибо.
Мандарин взял свою овчину и, потупившись, начал натягивать ее на себя. Девушка, как он понял, еще не заглянула домой. Она стояла, сжимая руками разорванный джемпер, и глаза ее светились, как два дружелюбных уголька. Не отрываясь, Рожи смотрела на Мандарина, большого и такого беспомощного. Потом провела ладонью по его вискам, ласково погладила по щеке и еще, и еще. Мандарин отступил, чтобы уйти, но раздумал и остался. Он все ниже и ниже клонил свою тяжелую голову и, словно под теплым душем, переступай ногами. Ладонь у девушки была мягкая и нежная, от нее пахло душистым мылом. «Альбус», — вспомнил его название Мандарин. Запах был слабый, не то что от него. Медленно и осторожно повернув голову набок, он взглянул на лицо девушки, расплывчатое в полутьме. «Яника», — сказал он, едва шевеля губами, и неуклюже стал целовать ласковые пальцы. Это ему не удавалось — пальцы замерли в воздухе. Мандарин с минуту провожал их взглядом, затем вдруг его охватил жгучий стыд, он рванулся и бросился бежать. Бежал со всех ног, не оглядываясь и разбрызгивая лужи. Рожи смотрела ему вслед, прислонившись к косяку.
Мандарин бежал, пока хватило сил. Задохнувшись, перешел на шаг. Торопясь сам не зная куда, он шел, пока снова не очутился на берегу Цыганки. Только по счастливой случайности он ни на что в темноте не напоролся. Ухватив свою колоду, он поднял ее высоко над головой, потом еще и еще, раз восемь, не меньше. Обессилев, бросил бревно на землю и пошел домой. По дороге перед его мысленным взором вновь возникли Филуш и Жига. К горлу подступил тошнотворный комок, но Мандарин усилием воли заставил себя думать о другом. Поднявшись в свою каморку, он вынул губную гармонику и начал играть, подпевая сам себе.
Время перевалило далеко за полночь, а Мандарин все дудел и дудел на своей гармонике, пока наконец старый Тевели, его квартирный хозяин, свирепо не забарабанил в стену: «Угомонишься ты, нечестивец? Вот мамаша родила урода…» Мандарин упал на кровать и до самого утра смотрел сладкие, как сливки, сны.
Дождь и в самом деле зарядил на неделю. Электрические провода намокли, и весь поселок сидел без света. Пришлось зажигать керосиновые фонари, оставшиеся еще со времен войны. Они усердно мигали на прежних столбах, но, увы, в двадцати шагах уже ничего нельзя было различить.
Мандарин не показывался домой всю неделю. Работал, как вол, на шлюзе возле острова Чепель. Зазевайся он на час-другой, и вода затопила бы город. Залила бы уютные будапештские квартиры с полированной мебелью, крысы расползлись бы по трубам, поплыли бы, колыхаясь на волнах, фарфоровые чашки и кофейники, вымокли бы насквозь роскошные перины и шелковые одеяла. Эх, да чего там… И Мандарин торчал у своего шлюза день и ночь. Воды набралось так много, что течение почти остановилось.