Однако тревожные воспоминания о той несбывшейся атаке нет-нет да и возвращались ко мне.
Случилось однажды так, что мы с Нэмецем пешком шли в Пешт на какое-то собрание… Тогда я и спросил его:
— Послушай, Фери… что же это вышло с той нашей подготовкой? Почему ничего не получилось? Выходит, все было впустую?
— Почему, спрашиваешь? Постой-ка… ага… да потому, что наш связной пропал. Пропал совсем, без вести. И мы потом уже не могли наладить связь. Остались, оторванные, одинокие, в неведении, как глухонемые. Вроде все было подготовлено, а с места не сдвинулось. Вот почему. Все держалось на нем, на этом самом одном человеке, на связном.
Некоторое время мы молча шагали рядом, затем Фери остановился и отсюда, с окраины Пешта, окинул взглядом залитый холодным апрельским светом город, все это гигантское скопище развалин и эскадрильи советских бомбардировщиков, тянувшиеся к западу вдоль горизонта.
— Наверно, поймали и ликвидировали. Но предателем он не стал, как видишь, никого из нас даже не заподозрили. Сумел умереть так, что мы все уцелели.
Шестнадцать лет прошло с тех пор. Фери умер три года назад, при трагических обстоятельствах, во цвете лет; старый Балаж теперь пенсионер — каменщик на пенсии, дядю Йошку избрали секретарем обкома партии и депутатом парламента. Илонка стала адъюнктом университета — а что до меня, то я вывожу маленькие черные буковки на белой бумаге. Мое дело — подмечать, что происходит в жизни вокруг, разбираться в воспоминаниях, раскладывать их «по полочкам», разгадывать скрытые от глаз законы судеб и характеров.
Именно это и составляет смысл моей жизни.
Но связного я ни на какую «полочку» поместить не могу. И вот в эту пору, на стыке зимы и весны, когда гуляют терпкие мартовские ветры, или в холодном свечении апреля, снова и снова возникает передо мной человек из моих воспоминаний. Человек-тень. Заговорить бы с ним, сказать бы ему, что я его понял, я знаю, что он учит стойкости, выполнению долга под дулами винтовок, под остриями штыков, что он учит верности, которую хранят даже, если операция обречена на провал, умению сберечь тайну и спасти жизни другим, когда своя жизнь вот-вот оборвется, учит радости победы, за которую заплачено провалами и неудачами. Сказать бы ему, но он устремляет на меня испытующий взгляд и предостерегающе подымает руку: «Не слова — дела нужны», и в такие минуты я вижу потрепанный рукав его ветхого пальто.
Перевод И. Миронец.
Лайош Надь
ПУСТЬ ЭРЖИКА ХОДИТ В ШКОЛУ
Тетя Стракота целых два года не выходит из дома. Стара она стала: ей уже восемьдесят три. Два года назад хватил ее удар. К счастью, случай оказался несложный, выздоровела старуха, но с трудом двигает правой ногой. «Пригладил маленько удар маманю», — говорил обычно ее сын, Адам Стракота. Конечно, слово такое может показаться жестоким, да ведь Адам, собственно, потому так говорит, чтоб удержать готовые пролиться слезы, когда он глядит на родную мать. Ох, не пристало плакать старому, шестидесятилетнему крестьянину.
Эржика Стракота — внучка старухи. У Адама и жены его было много детей; в живых остались только трое, и младшая, ей пятнадцать лет, Эржика. Двое других уже давно мужчины; они женаты и живут в деревне в другом месте. Сейчас в комнате собралась семья, живущая вместе: старуха, Адам Стракота, жена его, урожденная Анна Копа, и Эржика. Спор идет об Эржике. Жена хочет отдать дочку в школу — очень уж уговаривает ее учитель. Эржика прошла уже восемь классов, всегда была первой ученицей, говорит учитель: грех не дать ей дальше учиться.
— Учитель, тот не в счет: он уже в сорок втором ходил в коммунистах, — доказывает Адам Стракота, владелец пяти хольдов земли.
— А ты-то кем был? — набрасывается на него жена. — Полубатрак, полухозяин. Не понимаю, как это бедняк может сказать такое. Радоваться должен, что не надо больше обивать у кулачья пороги за свой труд.
— Я пороги не обивал, — отрицательно качает головой Адам Стракота. — Меня повсюду всегда привечали. Меня за мой труд уважали.
— Уважали, как же… — Жена запнулась, подыскивая слова, какими бы сейчас ругнуть еще своего мужа.
Старуха Стракота, несмотря на лето, съежившись сидит в уголке за печкой — там она ютится целый день, кутаясь в темный гарусный платок. И зябнет. Зима ли, лето — ей все равно, она теперь постоянно зябнет. Она и всегда-то сидит съежившись, а сейчас и вовсе сжалась в комочек — боится ссоры. Боится острого язычка невестки, боится сердитой горячности сына. Ох, сейчас начнется: «В драных подштанниках в дом пришел», «Здесь каждый гвоздь мой, мне от родителей достался…» Когда разойдется, всегда так бранится невестка. Адам Стракота недолго молчит, потом ему надоест, он поднимает кулак, пригрозит жене, а бывает, что и ударит. От удара одной лишь старухе больно — немощна стала да сердцем сочувствует бабьей доле. А Анна Копа, гляди-кось, все упорней свое начинает ладить. И всегда-то мужику надоедает раньше: выскочит сын, нахлобучит шляпу — и пошел проведывать деревню… Деревня, где живут Стракоты, виноградная — вино в достатке в каждом доме. Тут и там попотчуют Стракоту, и уж поздним вечером чуть навеселе возвращается Адам домой. А ведь человек он по природе своей незлобивый, с хмельной головы браниться ему неохота. Какое там — еще сам попросит жену, чтобы на него не гневалась.