Так бывало, конечно, хоть и не больно часто, а нынче-то все по-иному. Не бранит Анна Копа мужа, да и тот ее не ударит — нет, непростое решается дело. Старуха Стракота, опираясь на палку, ковыляет на середину комнаты. Останавливается перед сыном и, чтобы значительнее звучали слова, постукивает по полу палкой.
— Пусть идет девчонка в школу!
— Уже и родная мать поворачивается супротив меня? — дивится Адам Стракота.
Старуха выпрямляется, насколько это возможно.
— Никто не супротив, да только пусть идет девочка в город, пусть еще ходит в школу — такой уж заведен порядок: у кого склонность к науке, пускай учится!
— А на какого черта станут ее учить?
На этот вопрос старуха ответить не может.
— На какого? На такого. Пусть учится.
— А в страдную пору маманя вязать снопы за мною пойдет?
— Жена пойдет.
Жена Адама Стракоты обрадовалась неожиданной поддержке.
— До этих-то пор всегда я вязала, — говорит она.
— До этих-то пор, — замечает Стракота с долей презрения. — Слава богу, ты уже не дите. Давненько выпали молочные зубы.
Но женщина не уступает:
— В прошлом году я была хороша. Что это вы зазнались? Да я таких, как вы, двоих уморю.
Когда жена бывает очень сердита, она обращается к мужу на «вы».
— В постели само собой, — говорит Стракота с еще большим презрением. — А в деле? — машет он рукой.
Эржика краснеет и выбегает из комнаты.
Стракота спохватывается и тихо говорит:
— Стесняется барышня. Крестьянская девка, а испугалась отцовских слов. Теперь она того стесняется, что я говорю, а вот выучи ее, и через парочку лет, глядишь, застесняется, что мы с тобой в армяках ходим. Да что в хате с земляным полом живем. А потом и родителей стыдиться станет, ты ее только выучи.
Старуха стоит посреди комнаты, сын и невестка о ней позабыли. Снова стучит она палкой об пол.
— Пусть идет девчонка в школу, — говорит она с силой.
Тихий у нее голос, почти умирающий, но в словах и глазах большая сила.
Адам Стракота не стесняется, он разъярен и на тщедушного учителя, и на жену, и на дочь, а теперь еще и на мать.
— А вас какая муха укусила? — ворчит он на старуху.
Старуха стоит, не уходит за печку. Небывалый случай, что она оттуда выбралась. И она продолжает:
— Кабы я могла ходить в школу. Ведь я сынок… все одно уж теперь, я могу рассказать, ведь я всего-навсего три месяца ходила. Даже старых-то букв не знала. Даже… имя свое не могла… написать.
Голос ее прерывается. Волнение теснит грудь. Адам Стракота старается ее успокоить:
— Вы и так хорошо состарились. Садитесь-ка лучше, маманя, на ваше место.
Эржика потихоньку возвращается в комнату. Испугалась, что не услышит, чем кончится спор. Вошла посмотреть, не случилось ли беды.
— Да, состарилась, — утвердительно говорит старуха. — Ой как состарилась. Вот теперь-то я вам кое-что расскажу… кое-что из жизни своей. — Старуха умолкает, трудный это для нее разговор. — Ну, все одно. Ведь вы не поверите, — глядит она на свою невестку, — что в девушках я красива была когда-то, самая красивая девушка в деревне.
Помолчала, поглядела вверх, словно подивилась на потолок, лицо ее стало каким-то особенным, как говорят, одухотворенным. Все успокоились и усмехнулись. Да и как тут не усмехнуться, когда такая, можно сказать, уродливая старуха вдруг заявляет: «Я была самая красивая девушка в деревне». Нет, и не вообразить такое, когда видишь перед собой острый подбородок, длинные узкие губы, крючковатый нос и огромную бородавку с седыми волосками на кончике носа. Безобразная старуха, да вот… была самая красивая девушка в деревне.