Плохо видят подернутые пеленой старушечьи глаза, не видит она, как все ухмыляются, и продолжает смущенно, с трудом переводя дыхание:
— Отец ваш кучером служил у барина. Парадным кучером. Барыня хотела женить его на своей горничной. А он одну меня любил. Да хоть бы ему самого графа Мендеи дочь посватали, и ту бы не взял, — он меня любил. После сбора винограда должны были мы венчаться. А я очень боялась дня венчания — была у меня тайна.
Эржика подумала, что ей опять придется выйти из комнаты, но решила — успеет. Адам Стракота уставился в землю, а жена его подвинулась к свекрови.
— Я писать не умела, — говорит старуха. — Даже имя свое подписать не могла.
Невестка сразу потеряла интерес, зато Эржика — вся внимание.
А старуха говорит, по безотчетному побуждению поворотившись к девочке:
— Была я страсть как стыдлива. Может, господин учитель и выучил бы меня хотя бы имя в книгу вписать, — нас в ту пору венчал священник, — да вот стыдилась я в своей неучености признаться…
Адам Стракота прислушивается не к словам старухи, а к тому, как свистят ее легкие, с трудом втягивающие воздух. Он закашливается, заглушая готовое вырваться рыдание. А старуха продолжает, словно бы говорит только для Эржики:
— Венчал нас с дедом твоим молодой красивый батюшка. Потом надо было войти в ризницу и подписать свои имена. Деду первому протянул перо его преподобие. Дед, тот писать умел, он в солдатах грамоте выучился. Такую завитушку вывел, что…
Снова старуха прерывает рассказ.
А Эржике не терпится:
— Говорите же, бабушка. Интересно, как в сказке.
— Зато чистая правда… Стою это я, сжимаю пальцами ручку и на молодого батюшку с мольбою гляжу — кажется мне, сотворит он чудо. А батюшка поглядел на меня и, засмеявшись, сказал: «Крест поставьте, душенька. Или вы и крест поставить не умеете?» — спросил он с издевкой… Я на деда твоего поглядела. Лицо его красным от стыда сделалось. Да не того он стыдился, что я писать не умею, это он потом уж рассказывал, а того, что поп молодой меня перед всем миром осмеял…
Старуха уже не задыхается, словно ощутив прилив новых сил. Задумалась, потом заговорила быстрее:
— Весь день, всю ночь я думала над тою издевкой. На свадьбе силком проглотила пару кусков. Будто бы злой дух какой все шептал мне в ухо: «Поставьте крест, душенька». Всю мою жизнь загубил тот случай. Нет… не могла защищать я… ни перед кем… свою правду. Какая же правда может быть у того… кто имя… даже имя свое подписать не умеет?
Совсем из сил выбилась старуха. Должно быть, за целую жизнь не говорила столько сразу. Закружилась у нее голова, и она просительно смотрит на сына. Большой, угловатый человек берет ее на руки и несет в угол за печку. Усаживает на стул и, став рядом, бережно обнимает. И молчит.
Жена Адама тоже молчит, стелет постель старухе. Потом заботливо подводит к постели, раздевает и укладывает спать, как ребенка. Старушка так мала, что почти теряется среди подушек, но, когда ее укрывают, из-под пухового одеяла высовывается седая птичья головка.
В голове Адама Стракоты теснятся разные смутные мысли. Учить надо девочку… И еще кооператив… Много, ой много книг на полке у учителя. Надо бы попросить почитать. Что там может быть написано, в такой книге?.. Он говорит:
— Завтра отвезу Эржику в город, в школу, — и, низко наклонившись к матери, добавляет: — А вам, маманя, куплю мягкое кресло, такое, как у врача в приемной.
Он глядит на мать, слышит ли, что обещает сын?
Не слышит старуха. Она уже и того не знает, что лежит здесь, в низкой комнате с бревенчатым потолком. Она идет по большому-большому лугу, даже не идет, а парит над ним. На этом большом-пребольшом лугу воздух ясен и свеж, и вокруг нее толпится народ. Все знакомые. Вот ее муж — он погиб в четырнадцатом году, — а вон девчонки и мальчишки, с которыми она вместе ходила в приходскую школу. Недолго с ними ходила, а все-таки помнит. А вот летит перед нею большая стая гусей, те самые гуси, которых она стерегла, когда ей всего-то семь лет было. Какие у них гладкие перья! Она выдергивает одно из хвоста гусака и очиняет. Она улыбается. И весь луг, и облака, и голубое небо исписывает своим именем. А перед нею стоит молодой священник, тот, который ее венчал, и любезно, поощрительно улыбается…
— Гляди, какое лицо у нее красивое, — говорит жена Стракоты мужу.
— Совсем молодое стало, — соглашается Адам, и на глазах у него выступают слезы.