Профессор молча смотрел на посетителя, и ему казалось, что сигарета в его руке становится все тяжелее, вот уже и пальцы с трудом удерживают ее.
— Липтар знает, что господин профессор — супруг Валики. Настолько-то он понимает. И если он позвонит, пожалуйста, не гоните его, пусть он посидит в комнате Валики, он не причинит беспокойства, просто несколько минут посидит и посмотрит. И еще, не откажите, пожалуйста… Ведь нетрудно сказать ему несколько добрых слов, и тогда он снова будет спокоен целый месяц. Он и Валику-то навещал нечасто, приблизительно раз в три недели.
Профессор выпроводил уполномоченного, который под конец попросил у него что-нибудь почитать, затем сел к окну. На подоконнике стоял бокал для вина, которым он сыпал корм, теперь он постоянно держал его в комнате. Фрици уснул, но усы его настороженно подрагивали, лапы дергались: должно быть, пес видел во сне, будто он бежит. «Бег во сне, — усмехнулся профессор. — Каким может быть бег во сне? По-видимому, такого просто не существует».
Позднее профессор успокоился настолько, что даже пытался сосредоточить свои мысли на работе. А мозг помимо его воли подсчитывал, сколько он получит за эту квартиру, если ее продать, и как организовать переезд, к чьим услугам ему пришлось бы прибегнуть. У него девять тысяч книг, и кто-то должен будет их упаковывать. Когда они переезжали сюда, упаковывала Вали.
Он прошелся вдоль книжных полок и представил себе картину, как трое подсобных рабочих, сидя на корточках, связывают стопки, а он подает им книги, и Липтар тоже стоит где-то здесь же, сзади, никому не мешает, только все качает и качает головой и озирается по сторонам, и Фрици с лаем кидается на каждого постороннего, чешется, сидя на ковре, и голуби на карнизе воркуют низкими грудными голосами. Позднее он пришел к выводу, что в переезде нет смысла. Лишь поначалу трудно было свыкнуться с мыслью, что он давно умер, а Вали жива.
Перевод Т. Воронкиной.
Пал Сабо
ПОШЛИ, МУЖИКИ!
Члены комитета по разделу земли быстро, размашисто шли впереди. Остальные двигались на некотором расстоянии. Нельзя сказать, чтобы они шли по-солдатски или парами, — вовсе нет. Шли по-крестьянски. Вразброд. Гуртом. Они шлепали посреди поля, перепрыгивали через делительные канавки и насыпки, разгребая воздух, боролись с грязью на пашне, чтобы перебраться с одной стороны гурьбы на другую. Ведь привередливы мужики. Все им кажется, что другим легче идти.
Вот они и выбирали дорогу.
Тихо сыпалась дождевая пыль. Мужики втягивали головы в воротники. Погода стояла мокрая, зябкая. Была середина марта — первый день раздела земли.
До сих пор понаписали кучу имен, складывали, вычитали, пересчитывали, одних выбрасывали из списка, других вносили; намаялись с этим делом вдоволь. Но довели до конца, и вот оно — каждый сжимает под мышкой колышек, на котором написано его имя, имя будущего владельца своей земли.
— Эй, мужики, зачем мокнуть-то? И завтра успеется! — откуда-то сзади выкрикивает один из крестьян, которому не спится вот уже несколько ночей подряд. Никак не может решиться. Принимать ему землю или нет? Ведь старые хозяева могут вернуться; так и в восемнадцатом было — отца его тогда до полусмерти избили епископские прихвостни. До сих пор бок волочит.
— Может, боишься, что дождик межи размоет? — куражится кто-то в середке. С этим человеком лучше не связываться. Мужик этот обычно бравый и задиристый, но сейчас вид у него, прямо скажем, раскисший. Башмаки продырявились, и ноги промокли. Он мерзнет. Лицо синее, как баклажан, с носа капает.
— Когда на поденщину ходил, небось не боялся дождя? — гаркает другой мужик, и тут уж всем миром наваливаются:
— Коли боишься, валяй назад! Гляньте-ка, господином успел заделаться! Не угнаться за тобой демократии!.. — припечатывают пискуна. Да с таким довеском, что хоть святых выноси.
Тот больше не рыпается, как язык проглотил. Шагает широко — по грязи так сподручнее. Председатель комитета по разделу земли, который тащит на спине цепь, оборачивается и нюхает воздух.
— Ежели мир требует, можем и отложить, — говорит.
— Чего? Как это отложить? Еще не хватало… — возмущается один мужик, Михай Чере, и внезапно переходит в пару к соседу. Толкует ему: — Да пусть с неба как из прорвы хлынет, хоть светопреставление будет — не испужаемся. Землю нынче делить будем! И как положено, по справедливости. Без дураков. Верно я говорю, крестник?