Так и повелось: то церковь полна, то кабак. В другой раз, однако, кузница или цирюльня… А позавчера, когда хоронили старика Шенебикаи, то могилу ему полдеревни рыло. Если не сказать больше. Мужики сбегались на всякий свист. У одного крестьянина куда-то борона во дворе запропастилась, так по этому поводу такую сходку устроили, что народ не вместился даже в общинный дом, пришлось перейти в школу. Но и там не уместились. Вот какие дела. И дела диковинные.
— Пошли в церковь! На кой ляд еще-то церковь нужна? — ораторствовал какой-то мужик, стоя в грязи и ухватившись за ногу — ему в башмак вода натекла.
— Ты что, спятил, дурень?! — выкрикнул кто-то из-под навеса. Хорошо тому возмущаться, кто при дожде сам под крышей устроился.
— Ежели словим вора, повесим! — гудели внутри кабака уже другие слова. И в самом деле: демократия таи демократия! Ежели до сих пор у господ воровали, то это сам бог велел. Это и не воровство даже, а честь и хвала одна. Но ежели один крестьянин ворует у другого, то он в таком случае нехристь окаянный.
— А вдруг это сам хозяин схоронился да уворовал? — рассуждает еще один. Ведь сколько мужиков, столько и мнений.
— Хозяин? Борону-то? Уж не рехнулся ли ты часом, Шандор, а, милок? — осаживают его окончательно, потому что и вправду странно было бы, что какой-нибудь барин втихомолку да в темноте тащил бы на спине борону… Охо-хо-о… ха-ха-ха-ха. Да это потому хотя бы невозможно, что ни об одном из них ни слуху ни духу.
Словом, кабак медленно наполняется. Мужики сидят, стоят, некоторые поглядывают на дверь и — впору диву даваться! — все больше продвигаются вовнутрь. Как будто боятся, что дверь откроется и они вывалятся наружу.
— Нет этой земле божеского благословения, земляки, это я вам говорю, — разглагольствует один мужик, кузнец, по прозвищу Гривенный, который в одиночестве сидит за маленьким столиком спиной к окну. Мужики встревоженно поворачиваются на голос, а те, кто толчется в середине, устраиваются к нему лицом.
— Отчего ж ему не быть? Дюже грамотные эти мастеровые! — доносится с другого конца. Но что правда, то правда — большинство в изумлении молчит.
— Оттого, что… поповская эта земля. Не чья-нибудь. А попы — слуги господа бога. Как ни крути… — аргументирует кузнец. У него и без того трудный характер, а сейчас он еще и разозлился. Страшно разозлился. Как же иначе. Эти два хольда глаза ему повыкололи. Ну, погодите, ужо он покажет… Перед ним пятьдесят граммов палинки, которые он разом опрокидывает себе в глотку. Потом глядит на кабатчика. Искоса. Это означает, что надо повторить. Хотя он уже выпил раз пять по пятьдесят.
Кабатчик шевельнулся, наклонился под стойку, думая при этом, что надо бы сбегать в сарай, где варится, кстати, палинка. Котел для варки варенья, который он заместо перегонного куба пристроил, соединен трубкой с перемывочным баком, крышка хорошо замазана глиной и придавлена большим камнем. Уж он-то смыслит в том, как из ничего, из кукурузной муки, из виноградной выжимки, из того, из сего хорошую деньгу выколотить.
Вперед протискиваются два человека, на которых, когда они вошли, никто не обратил внимания. Останавливаются перед столом, переглядываются. Потом перешагивают сначала одной ногой через скамью, потом другой — словом, садятся. Напротив кузнеца. Это председатель и секретарь.
Председатель думает о том, что черт бы побрал этого дурня кузнеца. Зря он дал ему на хольд больше, чем полагается по декрету мастеровым, — тот знай свое распускает язык. Подстрекает. А секретарь размышляет о том, что напрасно в этом вопросе поддерживал председателя, хотя весь комитет был против, — такими речами кузнец сорвет завтрашнее собрание крестьянской партии.
— Постой-ка, любезный, почему же нет этой земле благословения? — спрашивает секретарь.
— А потому, что… я уже сказал. Нельзя было трогать попов, вот почему.
— Вот что, кум (они с кузнецом кумовья, что седьмая вода на киселе). Есть такой закон, чтобы землю разделить. Но нет такого закона, чтобы заставлять и принимать ее. Если попов жалеешь, отдай им обратно два хольда. Можно отдать. Может отдать всякий, кто пожелает, — он вдруг выкладывает на стол карандаш и бумагу. Поворачивается ко всем: — Мужики! Кто хочет вернуть землю попам? Пусть назовет свое имя, я запишу, а завтра все улажу… — и уже пишет: «Элек Балог, Гривенный кузнец… два хольда…»