Кузнец (почему его зовут Гривенным, никто толком не знает) смотрит на бумагу, как баран на новые ворота. Тишина такая, что будто не вино и палинку пили мужики, а молоко. Те, кто только что бузил, словно воды в рот набрали, молчат и другие. Можно сказать, вдвойне молчат. Все смотрят на Гривенного кузнеца, у которого медленно выпучиваются глаза. Ухватившись обеими руками за край стола, он откидывается назад.
— Чтобы я отказался от двух хольдов моей земли?
— Конечно. По-другому попам не вернешь.
Гривенный кузнец ошарашен. Конечно! По-другому не вернешь. Но ведь не того он хочет. Он только потому говорит, что мало, очень мало этих двух хольдов. Он хотел бы больше, больше надобно…
— Я всегда был демократическим человеком, — говорит он медленно, с обидой в голосе, будто они начали спор, а не он.
В другом углу возникает шум, перепалка, но все это беззлобно. Волнами, будто ветер камыш качает, расходится по кабаку хорошее настроение.
Кабатчик ходит от стола к столу, посматривает, кто заплатил, кто нет, и между тем подсчитывает про себя выручку. Сейчас нет тебе ни налога с оборота, ни налога с потребления. Только дашь на дашь. Работа чистая. Все в выручку. Палинку он сам варит, а вино… А вино оставил здесь господин Вейс, которому, между прочим, и кабак принадлежит. Кабатчик говорит всем, что рассчитается с господином Вейсом, когда тот вернется домой.
Но господин Вейс домой еще не вернулся, и, следовательно, кабатчик Ласло Элеш может зарабатывать, сколько ему влезет.
Как бы веревочка ни вилась, все равно конец будет. Вот и замечает кабатчик, что заведение уже опустело. С глазу на глаз с Гривенным кузнецом остались только председатель и секретарь.
— Можешь вступить в партию, есть для тебя место, — кто знает, в который раз агитирует председатель комитета.
— Я? Чтоб я стал коммунистом? Ну, нет уж. Я пресвитерианец.
— Что из того? Я тоже не стал язычником, потому что коммунист. — И снова исподтишка поглядывает на свояка.
— Не покину я отцовскую веру, и точка. Умру, какой есть… — Раскачиваясь на лавке взад и вперед, он приготовился затянуть песню.
— Тогда, куманек, иди к нам, в крестьянскую партию! И мы тебя с радостью приветим.
— Я, доподлинный мастеровой, — и в крестьянскую партию?!
— Ну, вот видишь, кум, здесь-то и зарыта собака. Поэтому и не получил ты больше двух хольдов. Но по закону и того не полагается. Еще один хольд мы тебе на свой страх и риск накинули, потому как…
При этих словах кузнец и вовсе остервенел. Надо же, они накинули! Будто от себя оторвали! Велика важность! Тьфу, и нет ничего! Напасть какая: или мастеровым будь, или крестьянином… Все перепуталось. Мучительно трет, щиплет брови, зажмуривается, а потом так и остается, зажмурившись. Роняет голову и засыпает.
Оба руководителя вместе зевают, снова переглядываются. Потом одновременно спрашивают у кабатчика:
— Который час, Ласло?
— Половина одиннадцатого, — отвечает тот и подходит поближе. Садится на край скамьи. И словно помогает двум другим смотреть на Гривенного кузнеца.
— Трудный человек, — говорит председатель, а про себя думает, хоть бы его вовсе в деревне не было. Его одного. Намаялись с ним уже вдоволь. Чуть не помешал им создать в деревне коммунистическую парторганизацию. Кое-как, через пень-колоду, все-таки сколотили. Но укреплять ее, привлекать новых членов просто невозможно стало. Мужики все к нему ходят в кузницу, он их отговаривает, запугивает. Леший бы его побрал.
— Трудный. Особенно когда выпьет. А теперь он все время выпивает, — подхватывает секретарь, а про себя думает: сорвет этот мужик ему завтрашнее собрание! И в прошлый раз тоже едва смогли призвать его к порядку, совсем распоясался! Выкрикивал, цеплялся за каждое слово… Вот кабатчика сам господь бог создал кабатчиком — уж очень хорошо у него получается с людьми разговаривать. С каким бы партийным ни встренулся, всяк раз сумеет подладиться. Сейчас, правда, трудновато, — председатель коммунист, а секретарь от крестьянской партии… Ну да ладно.
— Я вам что-то скажу, послушайте.
— Ну, говори.
— Увезите его куда-нибудь… — и кивает головой на пьяного кузнеца.
Председатель при этих словах сосредоточенно нахмурился. Разминает сигарету, закуривает. Внимательно смотрит на кабатчика. Потом — на свояка. Но тот не говорит ни слова. Хотя… если на один день… только на один день… пока идет собрание.