— Я на это не пойду, — говорит он немного погодя. — Хотя и подстрекает он мужиков против раздела земли, но все равно не сделаю. К тому же и здешний он, деревенский, а потом — что поделаешь, раз он такой дурень. И семья у него. Словом, нет. И точка. Подождать нужно, авось образумится. — И решительно вскакивает.
— Идешь, свояк? Утро вечера мудренее.
Свояк-секретарь сидит ссутулившись, как человек, которого гнетет много забот. Неотвязчиво смотрит на кузнеца.
— Я еще посижу малость, — говорит. — Не бросать же этого дурня. Плесни-ка еще пол-литра! — пододвигает кабатчику кувшин.
Было минут пять двенадцатого, когда за окном прогромыхала по мощеной улице телега. Громыханье стихло перед дверью кабака. Шум, звяканье удил, разговор, и дверь кабака открывается. Входят трое чужих мужиков. Снимают шапки. Только один, с кнутом, остается в шляпе.
— Доброй ночи, благослови вас бог! — приветствует первый и осматривается.
— Бог в помощь, — отвечает кабатчик и встает. Выходит навстречу.
— Что есть выпить?
— То, что снаружи написано, ха-ха-ха…
— Тогда принесите литровку вина и три стакана. Мы издалека едем, в горле совсем пересохло… — Топчутся в нерешительности.
Кабатчик приносит вино и ставит бутылку на край единственного стола, где есть свет и расположились секретарь и кузнец. Мужики усаживаются степенно, неторопливо и принимаются рассматривать пьяного кузнеца.
— Порядочно нализался дружок, — говорит тот, что в шляпе.
— Это уж точно. Тяпнул за милую душу, — отвечает секретарь и смотрит на кузнеца, как пес на дохлятину.
— Здешний он?
Секретарь вздрагивает, ухватившись за мысль.
— Да нет. Из Жаки он. В комитатском управлении у него дела какие-то были, как он сказывал, хотел пешком дойти до дома, завернул на огонек, и вот видите, так и прилип. — Сказал и осклабился. — Ему-то что! С него как с гуся вода.
Что же делать, если не может он никак кузнецу мозги вправить — хотя бы из деревни его выпроводить.
— Надо ведь, и мы туда едем. И как раз через Жаку. Можем захватить. Мы тоже были в управлении по земельным делам, понамучились с соседней деревней…
— Через Жаку, говорите, едете! — весело гаркнул кабатчик. Этот малый не промах, чует, что с этим человеком из крестьянской партии не грех ему поладить. И если ударит по кузнецу, то угодит секретарю. Хочется ему и потом кабатчиком остаться (под «потом» он подразумевает — когда господин Вейс вернется).
— Через нее. Конечно, через нее. К утру приедем в Жаку, а к обеду и домой. В Нешту. Ну, выпили! Дай бог здоровьица!
Пока распивали литровую бутылку, Гривенный кузнец только один раз, один-единственный раз поднял голову и открыл глаза.
— А завтра я образую демократическую партию! — сказал и заскрежетал зубами. — Да здравствует демократическая партия! — и снова уронил голову на стол. Но подложил прежде под нее кепку.
От деревни до Жаки как раз двадцать семь километров, и дорогу, особенно ночью, нельзя назвать приятной. Да еще по таким местам, где всего несколько месяцев назад бушевала война, — по обеим сторонам громоздятся разбитые танки. И к тому же делили господскую землю.
Но на телеге трое мужиков, по бокам лежат двое железных вил, да автомат в сене зарыт. Правда, без приклада он, но все равно — автомат. Дорога и ночь близятся к концу. Около половины четвертого в разверзнутые на востоке небеса проглянул рассвет.
— Есть еще там что-нибудь в бутылке, Янош? — спрашивает возница у сидящего рядом.
Тот тянет руку между колен, вытаскивает бутылку, встряхивает.
— Булькает.
— Ну, тогда… глотни. Белоножка, ну-у! — и тычет кнутом в бок белоногой лошади.
Белоногая дергает телегу, бутылка стучит о зубы Яноша. Но не беда. Зажмурив глаза, он пытается совместить бутылку, рот и раскачивание телеги. Наконец ему это удается.
— Не угостить ли нам жакайского приятеля?
— Угости, ежели он проснется.
— Попробуй-ка, браток, — оборачивается Янош.
Самый молодой садится рядом с Гривенным кузнецом, но кузнец, укрытый одеялами, ни гугу. И трясет его, родимого, лихоманка.
— Да здравствует демократическая партия! — бормочет кузнец, будто он уже на учредительном собрании своей партии.
— Да брось ты его, в Жаке ссадим, и дело с концом.
Было восемь часов утра, когда они остановились в Жаке перед церковью.
Лошади помочились, прежде Белоножка, потом другая. Возница огляделся.