— Растолкайте нашего куманька. Не тащить же его дальше.
— Надо бы шуткануть. Отвезти в Нешту. Потопает обратно пёхом… Ха-ха-ха! Эй, землячок! Рассвело, — и трясет кузнеца за плечо.
— Чаво?
— Вставай! Приехали!
— Ну как, создал демократическую партию, хе-хе-хе?
— Давай, давай, слазь, что ли!
Гривенный кузнец стонет, почесывается, смотрит перед собой на смятые одеяла.
— Слышь, землячок, не с руки нам ждать…
Пока кузнец сползает с телеги, проходит еще некоторое время. Встает на землю и делает три шага назад, как рак. Потом смотрит на телегу.
— Ну, господь с тобой, землячок! Но-о-оо, Белоножка… — говорит тот, что в шляпе, возница, и опоясывает кнутом спину белоногой, потому что она лучше тянет. Белоногая наваливается грудью, и телега со скрипом трогается. Мужики, смеясь, оглядываются, явно сожалея, что не повезли болезного дальше. И правда, почему? Для смеху? Но в эти серьезные времена не след шутить. Совсем не след.
Телега уехала. Гривенный кузнец остался один посреди дороги. Долго рассматривает место, где стояла телега. Потом неожиданно поворачивается и обалдело глядит на церковь. Продолжает пялиться на церковь, и сердце его начинает колотиться все сильнее: ему бросается в глаза крупная, черными буквами, надпись над входом: «Блажен тот, кто внимает слову господа и блюдет его».
Внезапно поворачивается влево, как солдат, и, стуча каблуками по мостовой, пускается в обратный путь.
В деревню он прибыл как раз в тот момент, когда мужики, перебраниваясь, растекались по улице с собрания крестьянской партии.
1948 г.
Перевод А. Науменко.
Карой Сакони
В ЧУЖОМ ДОМЕ
Такие дома показывают в английских кинофильмах — массивные, крепкие, с коринфскими колоннами по обе стороны от подъезда, с фронтоном и номером на фронтоне: нарисованная на хрустальном стекле восьмерка, вечером освещенная уличным фонарем, горит, словно кошачий глаз.
Маленький грузовик ловко подкатил к дому и остановился так, что задний борт пришелся как раз у подъезда. Из кабины тотчас выпрыгнул шофер, спросил:
— Помочь?
Но не успел я и рта раскрыть, как ребята уже отказались от его услуг.
— Согласись, так потом сотню заломит на вино, — сквозь зубы процедил Нанди.
Мы спрыгнули на тротуар. Регина выбралась из кабины и пошла в дом предупредить хозяев, что мы приехали.
Было раннее утро, понедельник. На узенькой улочке осеннее солнце попадало лишь в окна самого верхнего этажа. Погода стояла уже довольно холодная. Мы открыли задний борт. Марер и Нанди, стоявшие в кузове, начали толкать к борту тяжелый резной шкаф и продавленный диван. Я помогал им с земли. Затем Марер спрыгнул на тротуар. Сперва мы опустили шкаф и занесли его в темное парадное, по которому гулял сквозняк, потом перетащили диван. Других громоздких вещей у нас не было. Осталось снять несколько корзин, набитых до отказа картонных коробок, ломберный столик на тонких ножках, чемодан и постель, увязанную в серый плед.
Марер и Нанди старались вовсю, будто это они переезжали или работали сдельно, — чтобы перевозка обошлась подешевле.
— Иди расплатись с ним, — сказал мне Нанди, когда все вещи были уже на земле.
Шофер, положив на баранку алюминиевую пластинку, долго возился с копиркой, потом стал заполнять путевой лист. Он был явно недоволен, что не удалось подработать. Я дал ему тридцать форинтов чаевых, но, видно, ему показалось мало.
Это мало меня заботило, но было немного досадно. Шофер взял деньги, буркнул «До свиданья!» и уехал. Я от чистого сердца дал ему тридцатку, да и что мне было за дело до того, что он даже не поблагодарил, но настроение он мне чуть-чуть подпортил.
— С ними нужно держать ухо востро, — заметил Нанди, — а то оберут человека за милую душу. — Затем, ткнув большим пальцем в сторону дома, спросил: — Ну, что скажешь, хорош дворец, а? В центре, место что надо.
— Много побегали, пока нашли? — спросил я, окидывая взглядом высокое серое здание.
— Да уж побегать пришлось, — ответил Нанди. Это был невысокий крепыш, мой одногодок, с короткими светлыми волосами, центральный нападающий нашей заводской футбольной команды. И в цехе, и на улице он всегда был юрким и подвижным, словно гонял мяч по полю.
Вернулась Регина: в темном подъезде показался ее новый бирюзовый плащ, по-модному перехваченный ниже талии поясом. Волосы ее еще сохраняли строгость свадебной прически, лишь кое-где выбились непослушные локоны, но такой она мне нравилась еще больше. На шее у нее вился легкий воздушный шарф, из-под коротких плаща и юбки виднелись колени — словом, Регина была чудо как хороша.