Если он собирается приехать, пусть приезжает, для членов кооператива это большая честь и радость. Жить, столоваться он будет у Майши, потому что его жена отменная стряпуха, а самому старому Майше как бригадиру животноводов поручено привезти гостя со станции в бричке. Ведь станция далеко, почти в семи километрах. Старики-то раньше оплошали, убоялись «огнедышащего дьявола», железной дороги, — не разрешили провести ее через поля ближе к деревне.
Теперь уже все равно, как ни крути, станция ближе не будет, зато есть в «Освобождении» рессорная, скрипучая бричка; «Трогай!» — и помчится она с товарищем ученым Дёзе Фаршангом от железнодорожной будки к деревне.
Верней, помчалась бы! Тут-то и начинается беда, то есть поучительная история любви возчика Берци.
Время идет к семи вечера, деревня готовится к празднику. Девчата подметают улицу, поливают левкои в палисадниках, но наспех, кое-как, потому что в голове у них другое. Как же иначе, если в соседнем селе по случаю открытия клуба будет концерт и танцы.
Старый Майша неторопливо идет по улице и приветливо улыбается в ответ, когда девушки с ним здороваются. Любо-дорого поглядеть на теперешнюю молодежь! Смелые, сильные, сердечные девчата и парни. Нет, парням он не завидует, судьба ему послала красивую женушку, но, как говорится, и старый конь ржет, завидев овес, не слепой ведь он, чтобы овес не заметить, и не монах какой-нибудь, чтобы при виде красотки лицемерно глаза отводить. А этот парень, Берци, похоже, трусоват. Скоро четвертый месяц, как ходит он к Пецёли, а не обронил ни словечка о свадьбе. Сам-то он, старый Майша, в свое время в два счета объяснился с приглянувшейся ему девушкой. Обнял ее, прижал к груди, и она сразу покорилась, без долгих уговоров сама завела речь о свадьбе. А этот щенок… Тоже мне гусар! Смех, да и только! Видно, ему, старому Майше, придется в конце концов наставлять сына. «Давай, парень, смелей в атаку, не тяни волынку, действуй. К тому же корм у нас на исходе, не могу я без конца возмещать то, что идет особо Сполоху».
— Берци! Берци! — зовет он у конюшни сына.
Ждет немного, прислушивается, но только дядюшка Фейеш, старый дворник, пенсионер, идет на зов из-за скирд, ковыляет. Ухмыляется, что-то весел не в меру. Наконец заговорил, и его редкие усы трясутся от сдавленного смеха:
— Не трудись, не зови его. Уехал он, известно, уехал. Вон туда, к околице.
— Дьявол его расшиби! Как раз сейчас, когда надо запрягать!.. Я поеду в бричке на станцию.
— Куда там, — старик Фейеш даже покраснел от смеха. — Ведь на ней укатил, на бричке. Вон следы от колес. Даже ленты вплел в лошадиные гривы.
— На бричке? И меня не спросил? Куда?
Пусть теперь приходит конец свету, если до сих пор не пришел! Хохочет, заливается бестолковый старик, в восторге похлопывает себя по коленкам:
— И куда бы ему поехать? Куда? Разве ты не слыхал? Ленты вплел в лошадиные гривы!
— К Вильме Пецёли! — оборвалось сердце у старого Майши. — Туда поехал. Лошади ему уже мало. Бричкой хочет покорить девичье сердце, мямля этакая!
Но не совсем так. О вежливости, обходительности идет тут речь, не о покорении сердца. И в этом повинна не Вильмушка, а ее мачеха. Дородная, всегда ласковая, приветливая жена Пецёли, которая не ворчаньем, а улыбкой заправляет всем в доме.
— Концерт? Танцы? Конечно, мы собираемся, Берци, голубчик. Вот моя матушка и вполовину не была так добра ко мне, как я к нашей малютке Вильмушке. Не правда ли, голубушка? А мать у меня была набожная, благочестивая, танцы считала грехом, дьявольским искушением. Но я уже иду… Ах, ни минуты нет покоя.
И все это выпалила единым духом, пересыпая слова вздохами, а к ним в придачу улыбки, охи, жалостливые взгляды. Нет, чем не ведьма эта женщина, наказание, да и только!
Не успел опомниться Берци, едва подал Вильмушке руку, опять тут как тут ее мачеха:
— Ах, Берци, голубчик, беда. Мы все-таки не можем пойти на вечеринку.
— Как это так? — оторопел Берци. — Почему же? В чем дело?
Жена Пецёли потупила взгляд, покраснела и, заложив руки за спину, прошептала сурово, словно наставляя кого на путь истинный:
— Во мне, Берци, дело. Не могу я с моими больными ногами столько протопать.