— Берци, — ложится на плечо не в меру расходившегося парня рука Вильмушки. — Пошли, не изводись из-за меня.
— Разве из-за тебя? Из-за твоей матери, мамочки. Она меня опозорила, превратила в своего кучера. Меня, понимаешь ли, меня, возчика «Освобождения»!
И он хочет выпить еще стаканчик, но Вильма хватает его за руку.
— Пусти! — шипит Берци.
Вильма только головой качает. Одной рукой держит Берци за запястье, другой тянется к бутылке.
— Заберите, пожалуйста, бутылку, — говорит она музыканту, — она ваша.
Берци лишь смотрит на Вильмушку, лишь хлопает глазами.
— Вот и развязался у тебя язычок, — говорит он.
— Да. Я же люблю тебя. И не хочу, чтоб тебе досталось от отца.
— Мне? — распетушившись, вскакивает Берци. — Так знай: именно потому мы и останемся здесь. Мне не указ ни кооператив, ни отец!
И он тащит Вильмушку к танцующим.
Знай Берци, что его ждет, какой он ни на есть смелый, не лез бы на рожон. Ведь не отца, а бригадира задел он, укатив без спроса на бричке. То, что старый Майша ему отец, это только ухудшает дело, только масла в огонь подливает:
— Осрамил он меня, позор на нашу честную, добропорядочную семью…
С тех пор как запряг старый Майша лошадь, как на посмешище деревни, восседая на телеге, поехал к станции встречать гостя, не выходит у него из головы поступок сына, негодует старик. Разыскать бы сейчас этого паршивца да в два счета разделаться с ним. Но нельзя из-за гостя, из-за ученого Дёзе Фаршанга, который даже на вид такой серьезный, почтенный мужчина, в пенсне и с огромной бамбуковой палкой.
Он, Дёзе Фаршанг, тоже знаток своего дела, краса и гордость ученых. Ему уже ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, волосы у него седые, усы пепельные, и хотя он немного сутулится, все ж видно, что теперь он переживает вторую молодость. Не только из-за почета, который выпал на долю ему и его институту, а главным образом из-за того, что наконец-то сбывается его давнишняя мечта. Мечта превратить родину в самый красивый, самый обильный плодовый сад Средней Европы. Поэтому он разъезжает повсюду, поэтому переписывается с половиной страны, поэтому и последователей своих побуждает вступить на путь исследований, колесить летом по стране и выращивать «венгерочки», новые морозостойкие, нечервивящие сорта плодов. «Венгерочками» ласково именует он их, и если ученики привозят из Гечей или с Ноградских гор какой-нибудь неизвестный ему дичок, то он счастлив, радуется новичкам в своем питомнике, словно новорожденным детям. А если пишет ему о чем-то интересном какой-нибудь крестьянин, вроде заядлого садовода Шандора Пецёли?! Дёзе Фаршанг берет чемодан из свиной кожи, с которым в свое время объездил полсвета, и вот он уже с готовым планом в голове направляется в ту или другую деревню. Верней, в кооператив, потому что за кооперативом будущее, у него есть возможности для массовых посадок, научного наблюдения за ними.
Что, телега приехала за ним? Чепуха! Он уже путешествовал верхом на осле, да и на верблюде тоже. Тогда почему молчит, почему мнется этот крестьянин с открытым лицом и военной выправкой, его здешний хозяин?
— Скажите-ка, товарищ, — спрашивает он, борясь рукой за оглоблю, — что за человек этот Шандор Пецёли? Хорошо ли относится к кооперативу, в ладах ли с ним?
— Видите ли, товарищ профессор, — не расслышав хорошенько вопроса, отвечает старый Майша, ведь сам он сидит на телеге, а мысли его далеко, — мы ладим друг с дружкой. Земля велика, места нам вполне хватает. Только держитесь, пожалуйста, а то я сейчас погоню: дождь накрапывает. Не хотел бы я, чтоб мы промокли насквозь.
И потом — ну и разбойник этот старый Майша! — началась такая тряска, такое подбрасывание на ухабах, что нечего было и думать о разговоре, о дальнейших расспросах.
Они не промокли, всю дорогу мчались, спасаясь от приближающегося дождя, и к ужину подоспели (на ужин были жареные цыплята и ватрушка), но беседа между старым Майшей и профессором все-таки не клеилась. Не по вине ученого, а по вине бригадира животноводов. И Майше шепнула жена:
— Что с тобой, отец? Ты сидишь, точно муху проглотил.
«Может, мне попрыгать на радостях, пройтись колесом?» — подумал, но не решился сказать старый Майша и если бы мог, то отнес бы сейчас своего гостя на руках в кровать. Чтобы уйти поскорей, отодрать за уши этого парня, сбежавшего на бричке. Но разве уйдешь?
После ужина ученый Дёзе Фаршанг, расправив усы, от чистого сердца похвалил стряпню хозяйки, потом обратился к старому Майше:
— Я вижу, товарищ, вас ждут дела. Я не буду мешать, только проводите меня, пожалуйста, к моему другу-садоводу.