Эти слова поразили старого Майшу больше, чем гром среди ясного неба. Ну и профессор, даже в мыслях его читает. Напрасно он говорил гостю:
— Но, товарищ Фаршанг, дождь моросит, в такую погоду на дороге к винограднику ужасная слякоть.
Дёзе Фаршанга это не остановило. Он попросил у хозяйки сапоги, она сбегала к соседям за зонтом, ученый достал из своего чемодана фонарь, похожий на булаву, узнал, куда прячут ключ от дома на случай, если старый Майша где-нибудь задержится, потом уж он и хозяин, скользя, цепляясь за изгородь, пошли к виноградникам, то есть к стоящему в отдалении дому Шандора Пецёли, виноградаря и садовода.
«Что теперь будет?» — изводился дорогой старый Майша. Что подумает, за кого примет его профессор, если в запале отхлестает он по мордасам своего сыночка? Ведь определенно не кончится по-хорошему, мирно дело с бричкой. Знает он своего сына — норовистый, упрямый мальчишка, точь-в-точь как он сам в двадцать с хвостиком. Нечего делать, надо как-то рассказать профессору эту проклятую историю с бричкой, чтобы не огорошила она Дёзе Фаршанга, если услышит он ее от злопыхателей.
И он рассказал. Только начать старому Майше было трудно, пока об окуривании, спасении виноградников не зашла речь.
— Да, да, — оживился тут Дёзе Фаршанг, — значит, вы окурили виноградники, перехитрили мороз? Одобряю, товарищ, отлично… Ну, а наш друг Пецёли, что он говорит? Он не против — как это сказать? — сближения молодых людей?
Старый Майша только глаза таращил. Если б и десяток лет был он знаком с этим серьезным ученым, барином с виду, то что у них общего? Ничего. А сейчас они идут вместе, скользят на глинистой крутой дорожке и беседуют по душам, словно вскормлены молоком одной матери. Вот уж человек так человек, добрейшей души, не приличия ради, а от всего сердца хочется называть его товарищем. Ну, он, старый Майша, не станет возражать, все поддержит, что бы ни предложил ученый «Освобождению». Ведь только хорошее, полезное может он предложить, и потом, кто дорожит своей честью, тому надо услугой отвечать на услугу. А он сам дорожит своей честью, он ведь не лыком шит — бригадир «Освобождения».
Что ж получилось? Старый Майша действительно пожалел, что не нашел у Пецёли ни брички, ни сына. Но остаться там не остался. Что ему делать, зачем мозолить людям глаза, если и половина их беседы до него не дойдет? Ведь Пецёли и профессор так обрадовались друг другу, завели такой ученый разговор, что даже стены дома зазвенели от их голосов. Что там дом! Весь склон холма, потому что, не глядя на дождь, ночью пошли они туда. Осматривать плодовые деревья, пробовать черешню, смородину, крыжовник. Кто бы поверил, что молчаливый, бирюк с виду Пецёли так разойдется, так загорится, встретив единомышленника? Он и вправду воодушевился, расцвел, как пион на послеполуденном солнце.
Меряет шагами дорогу, поздним вечером к соседнему селу идет старый Майша. Хлещет дождь, вязнут в грязи ноги, но ему хоть бы хны, не спешит. Он излил свою досаду, слегка успокоился и с улыбкой, прячущейся под усами, думает, что, может, именно эта бричка, она доведет до развязки дело Берци. Если не получится иначе, то сегодня на вечеринке выведет он на чистую воду сына и девушку, черт задави эту привередливую барыню-мачеху. Ведь он понял уже, и Пецёли намекал на это: будущая теща, Эмма, всему виной. Она пожелала прокатиться в бричке, эта «скромница» заставила парня покатать ее.
Вот сейчас он дойдет до соседнего села, но лучше пройти низом, вдоль садов. Так ближе, не надо огибать церковь и пожарную каланчу.
Черт те что, и поет же кто-то. Не этот ли пострел, негодяй поет, разливается? Ну конечно. Он и есть, Берци распевает дедушкину песню:
Вот это да, это песня, и красиво же тянет. Хоть и нет с ним сладу, а все-таки он настоящий гусар… Ну разве это не подлость? Боже милостивый! Лошади под открытым небом, дождь их заливает!
Понятно, заливает, уже несколько часов заливает дождь Сполоха и Ласточку. На головах у них, конечно, мешки из-под овса, а на спинах? Ручьями течет, светлыми струйками бежит по их бокам вода. Фыркают лошади, бьют копытами, головами трусят, еще немного — и слезы польются из их красноречивых глаз.
— Где попона? Где ж конюшня? Почему не там они стоят? Что наделал этот убийца?
Торопится, с ног сбился, отчаялся вконец старый Майша. Сжимает в руке палку, замахивается ею, идет к конюшне, снимает пальто, и, хоть бурлит в нем гнев, хоть не терпится ему проучить своего легкомысленного сыночка, сначала спешит он на помощь лошадям. Обтирает их соломой, трет изо всех сил и что-то шепчет, бормочет, чуть ли не прощения у них просит.