— Милые мои, бедняги, что ж бросил он вас без призора, не приглядел за вами, оставил мокнуть под дождем?.. Этот лиходей, укативший на бричке, этот придурок… Ну ладно, беды не будет, мы согреемся, пообсохнем, пробежимся как следует… Не так ли, Ласточка, не так ли, Сполох? Ах, вы мои ненаглядные.
И говорит им, напевает, пока шерсть у них не заблестела, а его рубашка не взмокла от пота. Тогда попоны им на спину, последний взгляд, хорошо ли они пристроены, и в клуб. Там стоит провинившийся, вокруг него народ. Чуб у Берци спустился на лоб, руки на поясе у Вильмушки, а она жмется, дрожит, стесняется его шального пения, общего внимания. Тут и мачеха ее, она знай веселится, в восторге от всего. С чего так разошелся, так ломается Берци, не хуже прежних господ в этих глупых фильмах с цыганщиной.
Старый Майша прокладывает себе путь, пробирается на середину зала и хватает за рубаху злодея:
— Пошел отсюда, негодяй! Ты ответишь за все перед общим собранием!
Так строго, не допускающим возражения тоном лишь тогда говорит человек, подобный старому Майше, когда хочет словам своим придать особый вес. Если сказал, что небо, земля разверзнутся, он не отступится.
И он не отступается.
Вечер понедельника. Весь день лил дождь, теперь наконец прояснилось, матовые стекла в клубе освещает предзакатное солнце. Нежно мерцая, словно брызжет золотым дождиком.
Полон зал (разобрали три перегородки, так из квартиры управляющего имением получился зал); перед сценой стол, за столом старый Майша, ученый Дёзе Фаршанг и председатель кооператива Ференц Чеппентё. Справа от стола, чуть поодаль, молодой Майша. Стоит дерзкий, набычившись, словно к позорному столбу его поставили. Едва слушает, что сурово, гневно говорит его отец членам кооператива, Берци на мать больше посматривает, а та вздыхает, сидя в первом ряду. Сиротливо, сокрушенно, дав волю слезам. Мучают Берци эти горькие слезы. Ну что он, молокосос, что ли, разбивший коленку? Или же злодей, отъявленный хулиган, которому суд выносит приговор?
Ну, что почувствовал бы еще Берци, если бы и на спине у него были глаза, если бы видел он, что происходит в конце зала?
Шандор Пецёли сидит там со своей семьей. Да скорей не сидит, а лишь примостился на стуле, потому как впервые в жизни он здесь, и, надо признаться, неспокойно у него на душе. Ученый Дёзе Фаршанг пригласил его, и Пецёли пришел, но прежде у него был длинный разговор, настоящие дипломатические переговоры на краю межи с председателем Ференцем Чеппентё. И председателя товарищ ученый поднял на ноги, и сам в качестве третейского судьи присутствовал при переговорах.
Колючую, доходящую до пояса живую изгородь Пецёли отделяет от виноградника «Освобождение» межа, здесь стояли они, здесь толковали целый час. И карта была при них (ее из сельсовета вытребовал ученый), то разворачивали они ее, то к изгороди прикладывали, тыкали в нее, руками размахивали. Десять, двадцать зарегистрированных в описи хольдов, дубовая роща, лес, рабочая сила, опрыскивание, что-то в этом роде носилось в воздухе — слышали те, кто в долине, на прибрежном лугу, сено сгребали.
И жена Пецёли слышала это, не больше; потихоньку прокралась она на пасеку, там слушала, стоя на коленях, так что торчала только ее «надстройка». Но на горе себе забралась она туда! До тех пор вертелась, до тех пор головой крутила, чтобы не упустить ни словечка, пока не села на нее злая пчелка, не ужалила ее в шею. Еще полбеды, что больно, что от укуса распухла шея, но когда Пецёли объяснил, что с семьей придет на собрание и будет присутствовать при разборе проступка Берци, вот тогда-то раздались громкие вопли, жалобы всем святым:
— Ой-ой, только не это, с такой шеей, ради бога, ой-ой, больно, что мне делать, спаси меня, боже, от позора, сквозь землю я провалюсь, милый мой муженек.
— Я же сказал тебе!.. — пробурчал Пецёли и поднял руку, словно хотел ударить жену. — Ты тоже одевайся, не рассиживайся здесь!
Это уже относилось к дочери, Вильмушке; бедняжка, бледная, стояла на терраске, со слезами на глазах, отвернувшись; не видела даже, что отец ее — чудеса, да и только — лихо закрутил усы.
А Берци, молодой Майша, как провел он этот день?
На это лучше всего мог бы ответить председатель Ференц Чеппентё. Старый Майша не разговаривал с сыном, в сторону его не смотрел, а тот из кожи лез вон, все старался угодить отцу, как новобранец стоял навытяжку перед старым вахмистром. Да все понапрасну!