Мы угостили его сигаретой и попросили что-нибудь рассказать.
Бросив взгляд на черное небо, он затянулся так, что огонек сигареты ярко вспыхнул, и тихим голосом начал свой рассказ:
— Утром, как только рассвело, взобрался я на Орлиную гору, растянулся на скале и стал смотреть вверх. Над городом плыла серая дымка, но она не могла скрыть солнца. Рядом со мной грелись маленькие ящерки. Я снял майку и прижался спиной к горячему камню. Вдруг я увидел красивую девушку в белой как снег кофточке. Косы у нее были до пояса, а цвет их напоминал листья каштана, когда они начинают опадать. Девушка села рядом со мной и назвала себя Анна. Да, ее звали Анна. У меня было яблоко. Я разломил его и половину отдал Анне. Потом мы долго любовались Дунаем. Он был голубой, точь-в-точь как ее глаза. Девушка живет далеко-далеко, даже с горы не видно. Она показала рукой, но в той стороне все было окутано туманом. Ее дом — у озера Святой Анны. Оттуда и пришла она сюда. В тех местах горы выше, ели растут до неба, а люди живут в маленьких избушках. Там даже на деревья можно лазить — в лесу нет сторожа. В озере купаться никто не запрещает, а рыбки там золотые, как в зоопарке. Девушка уговаривала меня идти с ней. Сказала, что будет моей женой. Ну, я согласился. Тогда она поцеловала меня в губы и ушла — у нее были еще в городе дела. Завтра мы отправляемся в путь, и вы меня больше никогда не увидите.
Он был уже далеко — фигурка его едва виднелась в свете крайнего фонаря на улице, — когда мы опомнились и со злости начали кидать вслед ему камни и кричать:
— Врешь, Лгунишка! Врешь ты все!
А ночью, укутавшись одеялом и погрузившись в сладкую дрему, мы бродили среди вытянувшихся до небес елей, и их кроны были такого же цвета, как косы у Анны.
…Пролетел год. Мы уже не залезали на спинки скамеек, и губные гармошки наши постепенно покрывались ржавчиной. Старательно набриолинив и зачесав по моде волосы, горящими взглядами провожали мы проходивших мимо девочек. Горячо и взволнованно, срывающимися голосами спорили мы обо всем на свете, словно от этого зависела наша дальнейшая судьба.
В одну из девочек все мы по уши были влюблены. Ее кудрявые каштановые волосы, большие удивленные глаза, мелкие, как у мышки, зубы и острый язык не раз заставляли и мое сердце биться чаще. Она знала, что хороша собой. Знала и то, что стоит ей взглянуть кому-нибудь из нас в глаза, коснуться как бы случайно своим упругим, круглым плечом или, сидя на скамейке среди нас, легонько дать почувствовать тепло своего бедра — и у парня голова шла кругом, как, наверно, у мотылька, что кружится вокруг манящего огня. В такие моменты каждый из нас, опустив глаза, начинал ковырять вспотевшие от волнения ладони.
Играли мы и в фанты, бегали наперегонки, задыхаясь и чуть не падая от усталости у финиша, где стояла она, смеясь своим звонким смехом и награждая милой улыбкой счастливого победителя, утиравшего со лба жемчужные капельки пота. Она охотно играла с нами, и мы готовы были на самые невероятные поступки, порой даже рискуя жизнью.
А иногда мы дрались между собой, пуская в ход кулаки, били камнями колпаки газовых фонарей, сжав ноги вместе, перепрыгивали скамейку, а то поджигали урну с мусором, куда сторож старательно собирал с газонов бумажки. Курили вкруговую одну сигарету, делая глубокие затяжки.
Но, несмотря на все это, нам вечно чего-то недоставало, а иной раз даже хотелось умереть.
Только он, наш Лгунишка, оставался прежним. В тот час, когда фонарщик начинал тыкать своей длинной палкой во мрак и у последнего столба на нашей площадке заканчивал свою вечернюю церемонию, а мы сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, Лгунишка нежданно-негаданно представал перед нами, с шумом раздвинув один из ближайших кустов. Прислонившись к дереву, он с безразличным видом плевал шелуху тыквенных семечек себе под ноги. А мы наперебой просили его рассказать что-нибудь. Он откидывал назад спадавшие на глаза непослушные вихры, и стоило ему начать, как мы сразу же умолкали.
— Давным-давно стоял недалеко отсюда огромный кирпичный завод. Самый большой на свете. И работало на нем видимо-невидимо народу. Высокая заводская труба дымила день и ночь. Те, кто работал на заводе, часто ссорились и задирали друг друга. И вот однажды земля разверзлась, и из ее недр хлынула вода. В одно утро она поглотила всех. Теперь эти люди трудятся под водой, и им никогда не выйти оттуда. Сегодня я был на том месте. Вместо завода теперь там вода. Гладкая, как зеркало. И только иногда на поверхности появляются пузыри. Старик рыбак, что сидит в своей лодчонке у берега, говорит: озеро бездонно. Все поглощает эта бездонная пучина. И много лет на телегах свозят туда мусор, и весь он исчезает в озере. А зеркальная гладь остается прежней. Берега озера заросли камышом, и в зарослях этих водится уйма птиц. Я лег в лодке на живот и заглянул в воду: ничего не видно, сплошная тьма. Завтра на рассвете пойду к озеру и нырну на дно…