— Сюда люди отдохнуть приезжают, отключиться, а не других терроризировать, — говорит он резко, всем существом радуясь найденному слову, представляющему вершину его словарного запаса. — Еще не хватает, чтобы он храпел.
Долго шипит в ванной душ. Радович освежает себя одеколоном из распылителя, потом предлагает флакон Шомошу:
— Пожалуйста!
Комната наполняется приторно-сладким запахом. Третий сосед поворачивается на другой бок, тихонько стонет.
— Откроем окно? — спрашивает толстяк, к нему снова вернулось хорошее настроение. — Не станем окна открывать! — Вопрос риторический, он себе сам и отвечает. Слегка покряхтывая, устраивается на своем ложе. Теперь, когда он погружен в собственное тепло, вдыхает собственный запах и каждой клеточкой своего тела ощущает покой, ему хочется поболтать. Вспомнить прошедший вечер, ужин в гостинице, кино — смертельно скучный японский фильм, с половины которого они ушли. Это у него такая привычка: говорить, говорить, пока не усыпишь себя разговором.
— Эти две недели необходимы. — Он раздумывает — сказать или нет? — Да, да, именно без семьи. — Он распаляется. — Надо издать закон о том, чтобы после десяти лет любой брак считался недействительным. Даже самый лучший! — Он часто говорил об этом в мужском обществе и всегда имел большой успех. — Представь, мы теперь строиться надумали. Ну, не шикарную виллу, а просто маленький домишко. — Он и делится, и хвастается одновременно. — Разумеется, родственники там, друзья помогают. Но цемент-то все равно нужен, и щебенка, и всякие приспособления да запоры для окон!
Шомоша мучает изжога, он слегка отрыгивает, обивка тахты с толстыми шнурами царапает ему кожу даже сквозь простыню.
А Радович все говорит. О прошлом лете, о широкобедрых женщинах, от которых пахло фиалками, о похожем на муку морском песке далматского побережья, где он отдыхал в позапрошлом году. Шомош присвистывая храпит, и храп его так же тонок, как он сам, а Радович все говорит и замечает, что давно уже обращается к третьему, прилипшему лицом к стене. Наконец и он устает от собственных речей и тогда вспоминает о транзисторе, крутит его, пробегая по всей шкале. Откуда-то доносится четкая немецкая речь, резкие, отточенные фразы — международное обозрение. Два часа пополуночи.
После завтрака все общество отправилось купаться в Сечени, бассейн наполнили горячей водой источника, от которой шли белые клубы пара. Шомош громко смеялся, смех его гремел, пока он плыл к приятелю, похожему на вареного рака. Третий сосед по комнате подошел в этот момент к краю бассейна, узловатым пальцем ноги попробовал воду, в его глазах цвета асфальта явное неодобрение.
— Сатиновые портки! — Радович подхватил смех Шомоша. — Этот несчастный собирается ввести пляжную моду! Сатиновые портки! — Слова запрыгали по поверхности воды, словно плоские камешки. Теперь Радович оказался в центре круга купальщиков, прислушивающихся к его речам. Он охотно поясняет: — Для такого типа классовая борьба заключается в том, чтобы носить сатиновые портки и бриться не чаще, чем раз в неделю.
Сферический полумрак опускается все ниже.
Третий сосед по комнате стоит по колени в воде с выражением полнейшей безнадежности на лице. Повернувшись спиной к обществу, он вылезает из этого бассейна и направляется к другому, почти безлюдному.
— Поглядите-ка, — толстяк совсем разошелся, — пошел мерзнуть в холодной воде. Это для него классовая борьба! Он покажет нашему изнежившемуся обществу! А потом обчихает нам всю комнату. — И, обращаясь к Шомошу, добавляет: — Еще и тебя заразит. Вот мерзавец!
Тут он и сам чувствует, что перехватил.
— Ну да, конечно, — подхватывает один из компании. — Вовсе не безразлично, с кем идешь в загс и с кем попадешь в одну комнату в доме отдыха. — Вероятно, фраза повторялась уже не раз, он оглядывается, желая удостовериться в произведенном эффекте. — От этого многое зависит.
Другому, выплевывающему теплую воду, которая попала ему в рот, кажется, что его участие тоже обязательно.
— Если мне будет позволено заметить, нельзя всех под одну гребенку стричь. Вот в чем все дело. У меня было две кошки, одна обожала печенку, а другая нет. Людей надо отбирать и распределять в соответствии с их вкусами, с их уровнем. Как-никак в новом мире живем, ведь правильно?
Заговорил Шомош, вообще-то немногословный, но тут под влиянием теплой воды и общественного мнения ощутивший потребность высказаться.
— Лучше всего переселиться в другую комнату.
— Еще чего! Просто надо его выжить, — возразил тот, который все еще выплевывал воду. — Для этого есть специальные, как бы это сказать, методы, что ли!