К ним подплыл еще один из желающих оказать помощь.
— Надо наесться чеснока! — решительно говорит он.
— Или просто портить воздух, так сказать, натурально.
Свежее, розовое лицо Радовича приятно пощипывает серная вода.
— Послушай, приятель, если у тебя нет своих планов на вечер, мы можем провести его вместе, — говорит он и добавляет, надувшись от самодовольства: — Если хочешь, конечно.
— Можно. Почему бы и нет?
— Я предлагаю вместе гульнуть. Настолько-то мы с тобой сдружились!
— Одна группа крови!
Третий явился к обеду с опозданием, они уже успели съесть суп-рагу. Двубортный коричневый пиджак обтягивал крупные острые кости, было заметно, что в плечах он узок. Подали паприкаш из цыпленка, к нему сметану в маленьких розовых кувшинчиках. Секунду стояла неловкая тишина, но улыбка, появившаяся на лице Радовича, дала понять, что он собирается сострить. Однако третий сосед не дал ему раскрыть рта, лицо его побледнело, накопившиеся слова вылетали одно за другим, подталкивая друг друга, от волнения он чуть ли не заикался.
— Если вы сейчас начнете меня учить, как полагается жрать этого цыпленка, я швырну его вам в лицо, понятно? Развлекайтесь со своими мамашами!
Нападение застало их врасплох. Узкие губы Шомоша сомкнулись, превратились в тонкую, как нитка, линию. У Радовича вспотели подмышки. Сосед зачерпнул немного супа. Радович, словно все это его не касалось, наложил себе полную тарелку паприкаша из цыпленка, полил сверху сметаной и сразу принялся есть. Шомош был не в состоянии последовать его примеру, желудок его сжала судорога, он напряженно наблюдал за соседом, напуганный угрозой. А тот, покончив с супом, двумя пальцами правой руки поднес ко рту куриную ножку, обгрыз ее, обсосал до кости, затем вынул накрахмаленный носовой платок и тщательно вытер пальцы. Когда подали рисовую кашу с фруктами, он, отставив мизинец, сказал:
— Спасибо, не хочу. — Встал и ушел. Оба смотрели ему вслед. Костистая спина, сгорбившись, удалялась.
— Ну, об этом я заявлю куда следует, — произнес Шомош, почти не раскрывая рта.
Радовича позвали к телефону. Когда он возвратился, это был другой человек. Он так и жаждал поделиться новостью.
— Позвонила! — Только сейчас его неуверенность прошла, все время он боялся, что женщина ему не позвонит. — Знаешь, жена инспектора, я тебе говорил. — Он удобно уселся, разгладил на ляжках морщины брюк. — Обещала привести подругу. Ну! Да брось ты этого полоумного!
После обеда оба поднимаются в комнату. Место третьего нетронуто, несмято. Приятели переглядываются, улыбаются. У них нет надобности в словах. И все же Радович не выдерживает:
— Слава господу! Духа его не выношу!
Они раздеваются — надо хорошенько выспаться перед ответственным вечером. Вскоре Радович уже спит, коротко посапывая. Шомош наблюдает за дверью из-под прикрытых век. В коридоре слышатся шаги, приближаются к двери, проплывают мимо. Иногда Шомошу кажется, будто третий сосед лежит в своем углу, повернувшись лицом к стене, и пытается вдохнуть поглубже — ему не хватает воздуха. Шомошу даже кажется, будто он слышит прерывистое дыхание. Яркие цвета постепенно приобретают сероватый оттенок, в стеклянных шарах люстры вспыхивает и гаснет день. Быстро темнеет. «Если он сейчас войдет, — думает Шомош, борясь со сном, — то бросится прямо ко мне и придушит. У него огромные ладони…» И вот ладонь уже отделяется от своего владельца и самостоятельно плывет в воздухе — то розовая, как инфузория, то коричневая, как обожженная глина, то легкая, как тень, как большой древесный лист. Шомош просыпается и слышит, как Радович, фыркая, принимает душ в ванной комнате. Он рычит от наслаждения, когда струя воды бьет его по коже, разрумянивая ее.
— Слышишь, приятель? — гулко раздается его голос из ванной. — Вставай, вставай, времени мало. Быстренько поужинаем и двинемся.
Зажглись на улице фонари. Синие, желтые, красные шарики раскачиваются в темной комнате, крутится где-то магнитофонная лента, слышится воющая музыка, и кажется, что за окнами, над городом величественно проплывают две пышнотелые, покачивающие бедрами женщины.
Оба долго бреются, выбирают рубашки, галстуки, носки, трусы, раскладывают на кроватях вещи, тщательно уложенные женами.
Постель соседа по комнате стоит нетронутой.
— А ну-ка! До чего ж мы хороши! — Радович с женским любопытством оглядывает приятеля, поправляет ему галстук, засовывает носовой платок поглубже в кармашек. — Немножко свободы. Немножко вольного воздуха. Две недели из трехсот шестидесяти пяти дней! А потом снова целый год в клетке. И стареешь ведь, братец, стареешь! — Пухлой ладонью он хлопает приятеля по плечу. — Еще ничего не потеряно!