— Подсудимая, встаньте. Женщина встает.
— Ваше имя?
— Тёрёк Яношне.
— Возраст?
— Родилась в тысяча девятьсот девятом.
Процедура прерывается, у прокурора вопрос. Судья не выказывает удивления, видимо, между ними все было оговорено заранее. Он разрешает задать вопрос.
— Ваше имя… Тёрёк Яношне или вдова Тёрёк Яношне?
— Тёрёк Яношне, — слышится спокойный ответ.
— Следовательно, ваш муж жив?
— Жив.
— Вы живете вместе?
— Нет.
— Сколько времени вы не живете вместе?
— Пятнадцать лет.
— Почему вы не живете вместе?
— Потому что он еще не вернулся домой.
— Откуда не вернулся?
— С войны.
Голос женщины дрогнул. В зале мертвая тишина.
— Ваш супруг находится в плену?
Женщина не отвечает.
— Вам известно его местонахождение?
— Неизвестно.
— Следовательно, ваш супруг пропал без вести?
Женщина отвечает не сразу.
— Я вообще не получала никаких вестей… Ни во время войны, ни после… И никто из тех, кто был с ним вместе на фронте, ко мне тоже не приходил… Ко всем приходил кто-нибудь, даже к тем, у кого… — здесь женщина запинается, точно не решаясь вымолвить вслух, как бы не накликать беду, — даже к тем, у кого… Вот и к Богнарам… Прошлый год… из Австралии… А от моего ни слуху ни духу…
— Когда вы в последний раз получили известие от мужа или о муже?
— Я не получала… ни разу… Когда уходил, сказал, что вернется. Вернется, и все тут.
— Прошу вас подробнее, что еще он сказал, когда уходил? — Прокурор грудью навалился на край стола, глаза его впились в глаза женщины, на стиснутых кулаках вздулись жилы, у крыльев носа блеснули капельки пота. — Что еще он сказал? Постарайтесь припомнить все подробности… Ночью их провозили через село… Железнодорожная станция была полностью затемнена, в вагонах тоже нигде не было света… Вы в мешочке передали ему харчи на дорогу: каравай хлеба, шмат сала, килограмм сахару…
И женщина вспомнила, глаза ее блуждали; видно было, что чувствами она сейчас не здесь, но отделена пятнадцатью годами, в кромешной тьме стоит на станции у зловеще безмолвного эшелона… дала ему свитер и две пары теплых носков…
— Ваш муж соскочил с поезда, — продолжает гипнотизирующим тоном прокурор, — обнял вас и тут же прыгнул обратно в вагон, потому что состав стоял всего минуту. Что он вам тогда сказал? Что?
— Он сказал, — чувствовалось, что мыслями женщина по-прежнему была там, на станции: — «Береги себя, Мариш, и сына, береги хозяйство. Чтобы, когда я вернусь, все было в целости».
— И вы не сумели сберечь! — голос прокурора хлестнул, как удар кнута. — Сын внес все имущество в кооператив. Частного хозяйства больше нет! К чему же теперь вернется ваш муж?! Но ваш муж не вернется. Он погиб! Понимаете? Умер!
Тело женщины вытянулось и оцепенело, глаза расширились. Губы ее шевелились, но слов долго не удавалось разобрать:
— Умер… Мой Янош… Умер…
Женщина рухнула на скамью и зарыдала почти беззвучно.
Суд объявил перерыв, зал освободили от публики. Крестьяне чуть не до вечера возбужденно толпились в широком коридоре суда, однако заседание в этот день не было продолжено: подсудимая так и не смогла успокоиться. На следующее утро в переполненном зале снова раздался голос судьи:
— Обвиняемая, встаньте.
Крестьянка встала.
— Ваше имя?
Слабый голос женщины был едва слышен:
— Тёрёк Яношне… вдова.
Прокурор, ознакомившись с материалами дела, решил, что особых трудностей не предвидится. И был слегка разочарован: легких дел он не любил. А этот случай казался простым, как уравнение первой степени.
Сначала он допросил подсудимую и главных свидетелей, но эти допросы больше походили на сопоставление уже имеющихся протоколов с прямыми показаниями.
Итак, как же все-таки произошло покушение на убийство?
Стоял конец января. Организаторы кооператива вот уже неделю жили в селе, и у них все больше накапливалось заявлений от желающих вступить в товарищество по совместной обработке земли.
Яни Тёрёк каждый вечер возвращался домой чуть под хмельком, засиживался с дружками где-нибудь в погребке. Следует упомянуть, что все приятели Яни были старше его, люди в летах и, как правило, семейные, потому что из парней его возраста почти никого и не осталось на селе. Последний из сверстников эмигрировал в пятьдесят шестом. Так что Яни волей-неволей прибился к мужчинам постарше, чтобы не быть одному. И постепенно парень, на добрый десяток лет моложе своих приятелей, стал пользоваться среди них авторитетом. А надо сказать, что Яни вовсе не был силачом, из тех, кого уважают за литые мускулы, Яни брал умом. Еще подростком он выделялся своей любознательностью, его интересовало все и вся, а уж после того, как он вернулся из армии, никто на селе лучше Яни не разбирался в международной политике, в кинофильмах, тракторах и спутниках, знал он толк и в откорме скотины, и в разных сортах кукурузы. И язык у Яни был подвешен что надо. За словом в карман не лез и мог такое завернуть, что другим и возразить было нечего.