— Ведь чую, язви твою душу, что ты не прав, — говаривал, бывало, Яни кто-нибудь из приятелей, — да тебя не переспоришь…
Стоило Яни шагнуть на порог, как скука мигом выскакивала через окно, а то и через оба — конечно, если окон было два.
Однажды вечером возвратился он домой от приятелей; мать хлопотала по хозяйству, и он сообщил ей новость:
— Меня прочат в председатели.
— Какие такие председатели?! — удивилась мать.
— В председатели кооператива.
Мать долгое время молчала оторопело.
— Значит, ты вступил?
— Вступил.
Женщина снова замолчала, испуганно уставясь на сына. Парня это вывело из себя.
— Ведь земля-то моя! — грубо бросил он.
Яни сказал правду, потому что и скот, и сам участок земли, за исключением дома и на редкость плодоносного сада, был его личной собственностью. Два года назад мать сама «записала» их за сыном, однако на причины и обстоятельства этой передачи имущества прокурор поначалу не обратил внимания.
Парень улегся спать у себя в комнате, а мать, должно быть, не один еще час просидела на кухне (в отделение милиции она прибежала после двух ночи); потом она взяла топор, которым кололи дрова, вошла в комнату сына и острием ударила его по шее.
Потом, видно, она опомнилась или просто не смогла вынести страшной картины содеянного: во всяком случае, она сразу же перевязала рану и бросилась в отделение милиции.
«На первый взгляд действительно все просто, — думал прокурор. — Перед нами мелкий землевладелец, или, как теперь принято говорить, крестьянин-середняк, правда, не мужчина, а женщина, но это неважно. Пятнадцать лет она не хуже мужчины в одиночку тянула хозяйство. «Моя земля», «мой скот», «мое» стали, что ни говори, смыслом ее жизни; а когда ее лишили смысла жизни, она отчаялась на убийство. Аналогичные ситуации бывали, — думал прокурор, — и специальная и художественная литература приводит тому массу примеров; спрашивается, почему бы подобному не повториться весною 1959 года? В ту весну сотни тысяч крестьян вступили в кооперативы, однако не каждый собственник идет на убийство ради нескольких хольдов своей земли, более того, насколько известно, это единственный случай. И все же случай этот типичный, простой и ясный по социальной мотивировке.
Даже слишком простой и ясный, чтобы не вызывать сомнений», — после долгих раздумий решил прокурор.
Эксперты-медики пребывали в недоумении: женщина вполне нормальна. Умственно отсталой ее тоже не назовешь, даже более того, она — толковый и сообразительный человек, симптомы паранойи отсутствуют, то есть навязчивыми идеями она не страдает. Каких-либо иных признаков психической патологии также не обнаружено. По отношению к собственному сыну у нее нет никаких нездоровых комплексов. Через осложнения, связанные с климаксом, подсудимая уже прошла. Разумная, много пережившая на своем веку, но трезвая и рассудительная женщина.
Вот только земля. Ее земля…
Прокурор и сам был родом из крестьянской семьи.
— Быть может, вы боялись кооператива? Что вас толкнуло на преступление?
— Нисколько не боялась. Я даже и не задумывалась никогда, что оно такое, этот кооператив.
— Тогда, может, вы боялись, что придется бедствовать? Боялись, что на старости лет и умереть не дадут в родном углу?
— Вот уж нет. Ведь дом-то у меня свой собственный и сад тоже. Да отпиши я дом хоть кому, любой прокормил бы меня до самой смерти.
— Следовательно, землю свою было жаль отдавать? Поэтому и решились…
— Оно конечно, свою землю всякий жалеет. Да ведь и земля-то была теперь не моя, а сына. Так что чего уж было особенно-то ее жалеть.
— Тогда почему же вы это сделали?
— Потому что он вступил.
— Потому что вас не послушался? Потому что против вашей воли пошел, не посоветовался с вами?
— А чего ему со мной советоваться? Он и сам уже взрослый человек.
— Тогда почему же?!
— Потому что он вступил.