Отец, бывало, поучал меня: приведись тебе какая работа, хоть самая грязная, что с души воротит, скажем, нужник почистить, но уж коли взялся за нее, делай по совести, так, чтобы в себе самом интерес был к работе, потому как без интереса всякий труд опостылеет… Так вот за те годы, что я крестьянствовал на своем участке, ни разу у меня интерес этот не появился…
В пятьдесят седьмом дружка моего Йожи Веллера назначили главным агрономом в соседний госхоз. (Все руководство там пришлось сменить, когда растраты открылись. Потому и наш Веллер — хоть и молодой — угодил на ответственный пост.) Как-то пришел он ко мне.
«Яника, — спрашивает, — ты что, так уж любишь землю мотыжить?»
«А что я, один, что ли, ее мотыжу?»
«Ну, тогда иди ко мне в бригадиры, земли будет вдоволь, ну а к мотыге и не притронешься».
Разговор наш велся на кухне, за бутылкой вина; мать моя была настороже. Переглянулись мы с ней. И почти в один голос спросили Йожи:
«А с нашей землей что будет?»
«Сдадите исполу. Теперь, когда отменены поставки, желающих хоть отбавляй».
«Исполу!» — возмущенно повторила мать. А я промолчал.
«Насчет мотыги — это я пошутил, — продолжал Йожи уже серьезно. — Но сам пораскинь мозгами, как дальше-то жить будешь со своими хольдами? — И выложил все то, что мне и самому не давало покоя: — А у нас ты получишь тысячу хольдов. Будет где разгуляться. Покажешь, на что ты способен. К тому же у нас курс на механизацию, самая современная агротехника».
Перевернули мне душу его слова, но я все же крепился:
«Да ведь мало я разбираюсь в вашей технике».
«Научишься! А я на что? Помогу. В школу поступишь, а потом, глядишь, — и диплом в кармане. Пойдем со мной, увидишь все собственными глазами».
Мать меня не пустила. Чистые рубахи запрятала, отказалась дать денег и ножом, каким свиней колют, порезала шины на моем мотоцикле. Понапрасну я пытался втолковать ей:
«Подумайте сами, и вам легче будет, мама, не придется на старости лет надрываться. К моему заработку прибавится то, что получим от испольщика, проживем безбедно. Вам тоже отдохнуть нелишне».
Но мать уперлась: нет и нет!
«Если останешься дома, всю землю на тебя перепишу», — сказала мне.
И вот, до чего же глупо человек устроен, товарищ прокурор! Спрашивается, нужны они мне были, эти семнадцать хольдов? Совсем не нужны! Да и что меняла бумага? Хольды и раньше были «мои», пусть не моя законная собственность, зато и труды, и заботы, и плоды этих трудов — все было мое. Да и что такое «собственность»? При наших с матерью отношениях какая может быть дележка?! И все же… Может, во мне сработал инстинкт отца и деда — безземельных крестьян? Принял я от матери эту землю и остался дома. Через неделю-другую, правда, жалел уже… И когда нынешней весной односельчане стали прочить меня в председатели, я подумал, что уж эту возможность грех упустить. Это последний шанс в моей жизни, чувствовал я.
Лицо у парня сделалось такое тоскливое…
— А теперь и этой мечте конец, — просипел он. — Кому нужен такой председатель, который и говорить может только шепотом!
Прокурор был явно недоволен. Он испытывал разочарование и досаду.
— Я не совсем понял, — с нетерпением перебил он, — какое отношение имеет к делу то обстоятельство, что вы в семье были единственным ребенком?
Парень удивленно посмотрел на него.
— Так ведь, будь у меня братья, я мог бы оставить хозяйство и уйти, куда пожелаю.
— Ага, понимаю. Скажите, а ваша мать, она часто вспоминала своего мужа?
— В первые годы после войны — да, часто, а потом перестала.
— Она не говорила, что он, возможно, в плену и в один прекрасный день возвратится домой?
Парень пожал плечами.
— Ведь ясно было, что отец погиб.
Покидая больницу, прокурор подумал: люди двух поколений живут вместе, под одной крышей, в одной семье, живут десять лет, двадцать, двадцать шесть. И ничего не знают друг о друге!