— Почему вы это сделали? — спросил прокурор обвиняемую во время судебного заседания.
— Потому что я подумала, — ответила женщина; она держалась по-прежнему прямо, и только голос ее выдавал, — что был бы жив мой муж — сын никогда бы не осмелился пойти на такое.
— Значит, именно в тот момент вы осознали, что ваш муж погиб?
— Да.
Крестьянку оправдали. В обосновании упоминался научный термин «идефикс». Среди сидевших в зале суда крестьян никто не знал этого слова, но суть его поняли все: Тёрёкне не преступница, а больная, ведь иначе, как душевнобольной, не назовешь женщину, которая целых пятнадцать лет после войны все еще ждет своего пропавшего мужа, все еще отказывается верить, что муж погиб, как и тысячи других. То, как прокурор сравнил этот случай с минным полем, понравилось всем, поскольку присутствовавшие в зале суда мужчины все — за исключением сына обвиняемой — прошли фронты первой или второй мировой войны, и женщины тоже каждая по-своему хлебнули горя в эту войну; у очень многих, как у Тёрёкне, не вернулись домой те, без кого они не мыслили своей жизни. Односельчане поняли, что не преступление это, а как бы несчастный случай: взорвалась мина. После войны много мин взрывалось в местах, казалось бы, совершенно безопасных, например, как у подножия черешневого дерева… где подорвался мальчонка Билаца… Ну и в конце концов ведь Яни остался в живых, не то что сынишка Билаца… А ведь тогда никого не привлекали к ответственности. Да и кого было привлекать? Разве что саму войну?
Все радовались, что женщину оправдали, не чувствовал радости лишь один человек: ее сын… Конечно, он любит мать и жалеет ее, но он и боится ее, и испытывает к ней отвращение. С этим ничего не поделаешь!
Судьи покинули зал, охранники тоже ушли.
Односельчане окружили женщину.
Может, и ему надо подойти к ней?
А ноги будто приросли к полу! Он думал: где же ему ночевать сегодня, завтра и потом? Сын понял, что с этой женщиной, которая когда-то была его матерью, он больше не сможет жить под одной крышей.
Мать подошла к нему сама.
— Есть у тебя при себе деньги?
Сын полез в карман, он так и не мог заставить себя посмотреть в глаза матери.
— Конечно, — прошептал он.
— Сколько?
— Пять тысяч форинтов.
— Отдай мне. Нужно расплатиться с адвокатом. Сын протянул матери толстую пачку денег и взглянул ей в лицо.
— Я и сам мог бы с ним расплатиться.
— Ты поезжай домой с пятичасовым поездом. Скотина не кормлена.
Парень не осмелился сказать, что у них в хлеву больше нет никакой скотины: всю, что была, давно забрали в кооператив. Да и кто бы стал за ней присматривать, пока он находился в больнице, а мать… Вот собаку, ту, правда, жаль. Хорошая такая собачонка, пули…
— А я поеду следующим поездом, — сказала женщина.
— Ладно, — прошептал сын.
Мать посмотрела ему в лицо.
— Ты не простыл?
— Почему вы так думаете?
— Хрипишь что-то.
— Э-э, пустяки, — махнул рукой парень. Он почувствовал облегчение уже оттого, что им не придется вместе возвращаться домой. Значит, в запасе есть еще какое-то время, и он обдумает, как ему жить дальше… А и правда, как ему жить? Боже праведный, как же ему относиться к этой женщине, ведь он теперь даже не знает, кто она: мать или не мать?
Машинист паровоза слишком поздно заметил бредущую по путям старуху: стоял ноябрь, и вечерами туман рано ложился на землю. А видела ли сама женщина надвигающуюся на нее смерть, этого нам уже никогда не узнать, читатель.
Перевод Т. Воронкиной.
Иштван Галл
В ПОТОКЕ
Свинцовое небо нависло так низко, что казалось, будто на вершины тополей набросили грязный брезент. Ежесекундно вспыхивают молнии, словно кто-то разрезает небо сверкающим лезвием, чтобы вырваться из этого душного перед грозой мира.
Над Татабаньей клубится дым. Подвесная дорога останавливается, ветер раскачивает висящие на одном месте вагонетки. Где-то далеко гудит шахта, надрывный гудок разносится далеко в горах. Неожиданно ветер стихает, и со стороны Вертеша доносится запах дождя.
— Мать, закрой окно!
Джуди выжидающе смотрит — откуда появится бабушка? Но ее нигде не видно.
— Слышишь, мать? — уже сердито кричит дед откуда-то из-за дома. — Закрой окно!
— Бабушки нет дома!
Старик не отвечает. Он вообще не разговаривает с внуком, сердится. А ведь Джуди только для того и приехал сюда на лето, чтобы помириться с дедом. Но тот смотрит на него как на пустое место. И так уже четыре дня.