— Это вредит не только мне, но еще больше делу, — неожиданно произнес он.
— Какому делу?
— Авторитету моего учреждения.
— Да ну тебя! — воскликнула жена. — Это вредит именно тебе. Тебе одному. И ты отлично знаешь это сам.
Оба ели молча. Ужин подходил к концу, когда началась художественная часть вечера. Декламировали стихи. Коциан знал их, но теперь они казались ему странными, действовали на нервы. И жене, очевидно, тоже.
— Не люблю стихов, — сказала она.
— Но это хорошие стихи.
— Сейчас они мне не нравятся.
— И мне не нравятся.
Ужин заканчивали без аппетита.
— Душно, — сказал Коциан.
— Можно открыть окно, но на дворе холодно.
— Не открывай. Я пойду прогуляюсь.
Жена пристально посмотрела на него.
— Лучше не ходи, могут увидеть.
— Ну и что?
— Увидят, что все сидят в опере, а ты бродишь по улице, как…
— Как кто?
— Как побитая собака.
— Не говори глупостей. Я хочу проветриться. Принеси мне теплое пальто.
— Я пойду с тобой.
— Не надо. Мне хочется побыть одному.
— Как хочешь, — сказала жена.
На улице Коциан глубоко вдохнул свежий воздух и пошел по направлению к Цепному мосту. Улица была ярко озарена светом неоновых ламп, в воздухе пахло весной. Коциан ускорил шаг. Он сам не понимал, как это случилось, только, когда на мосту его нагнало свободное такси, он поднял руку. Тормоза заскрипели, шофер сказал:
— Садитесь быстрее, на мосту нельзя останавливаться.
Коциан быстро вскочил в машину, и она понеслась в сторону Пешта.
— Вам куда? — спросил шофер.
— К оперному театру, — без колебаний ответил Коциан.
Расплачиваясь с шофером, он вдруг почувствовал, что лицо его заливает краска. Холодный апрельский ветерок приятно охлаждал пылающие щеки. Здание театра выглядело как всегда в дни торжественных вечеров: ветер трепал флаги, ярко горели лампионы, волны света вырывались из вестибюля, а вокруг стояли в ожидании сотни сверкающих машин.
«О боже! Что мне здесь надо?» — внутренне содрогнулся Коциан.
— Здравствуйте, товарищ Коциан, — приветствовал его мужчина в галунах, покуривавший сигарету у входа в театр.
— Добрый вечер, Жомбеки, — ответил Коциан, испытывая горячую радость оттого, что его увидел здесь швейцар оперного театра, брат одного из подчиненных.
— Так поздно? — спросил Жомбеки.
— Дела, — ответил Коциан. — Надо было закончить кое-что срочное.
— У вас куда билет?
Коциан остановился и, хотя у него никогда не было актерских способностей, попытался разыграть сцену поисков билета по карманам.
— Не утруждайте себя, — сказал Жомбеки.
— Да нет, — возразил Коциан. — Он должен быть здесь. Может быть, в бумажнике? Нет. Значит, в заднем кармане… Тоже нет. Непонятно, — добавил он и покачал головой.
Коциан был красен как рак, ему было стыдно, что он так паясничает, краска залила ему шею, уши, лицо.
— Не ищите, — уговаривал его Жомбеки, — теперь уже все равно. Я провожу вас, хотя садиться и не стоит, концерт кончается. Разве можно так опаздывать?
— Слишком много работы.
— Надо оставлять время и на отдых, на развлечения, — сказал Жомбеки, пропуская Коциана вперед.
Он что-то шепнул билетеру, который хоть и посмотрел с удивлением на запоздалого посетителя, но поклонился вполне вежливо. Жомбеки проводил Коциана в раздевалку.
«Что мне здесь надо? — удивленно размышлял Коциан. — Зачем я пришел в театр? Достаточно было остаться на улице и сделать вид… Но нет. Не мог же я бродить у подъезда. Будь что будет. Надо играть до конца. Сдам пальто, и, как только кончится концерт и все бросятся в гардероб, я…»
Коциан так и не успел продумать до конца, что он будет делать. Жомбеки помог ему снять пальто. Он положил номерок в верхний кармашек, поправил галстук перед стенным зеркалом, подумав при этом, что лицо его выбрито довольно гладко. Из зрительного зала доносились звуки оркестра и быстрый топот ног: вероятно, на сцене исполняли какой-то танец.
— После окончания этого номера я проведу вас в зал, — сказал Жомбеки.
— Спасибо, — ответил Коциан. — А где здесь?..
— Пожалуйте вот сюда, — указал Жомбеки в сторону, где находился туалет.
— Ах да, конечно, — пробормотал Коциан и вошел в туалет. Здесь он опять посмотрелся в зеркало. Знать бы, что так случится, надел бы хоть белую рубашку. Но как он мог без объяснений после ужина из редиски и лука со сметаной вдруг переменить рубашку? Однако раз уж он сюда зашел, надо и малые дела справить, и форинт положить на тарелочку, покрытую салфеткой, очевидно, для того, чтобы заглушать звон монет.