— Спасибо, — сказала ему сидящая в углу старуха.
Коциан остановился.
— Вы здесь каждый вечер сидите до конца спектакля? — спросил он у старухи.
— Да, конечно, — удивилась она. — Так полагается.
Она смотрела, как Коциан, стоя перед зеркалом, разглядывал пиджак и снимал с него какие-то пушинки, пока не послышались аплодисменты, а вслед за ними быстрые шаги, возвестившие, что вечер окончен.
Коциан вышел из туалета. В раздевалке толпились приглашенные на торжественное заседание, и он тоже начал проталкиваться к вешалкам.
— Девяносто седьмой! — кричал Коциан, держа номерок в высоко поднятой руке.
Многие здоровались с ним, он отвечал на поклоны и сам раскланивался. Уже человек десять видели, что и он был в опере.
— Привет, Кюкюллёи, — окликнул он сослуживца, — нужно, чтобы его увидели коллеги.
— Где ты был, Коциан? — раздался знакомый голос. — Я искал тебя в антракте, хотел поговорить. Где ты сидел?
Это был Андришка.
— Да там… — неопределенно пробормотал Коциан.
— Я тебя нигде не видел.
— Я сидел… Словом… там…
Андришка подумал, что Коциан сидел в первых рядах и теперь не хочет кичиться перед ним.
— Ну, если ты стал таким важным… — начал Андришка и задумался: почему же все-таки Коциана посадили на столько рядов впереди него?
— О боже… — вздохнул Коциан.
— Рядом со мной было два пустых места, я думал, что одно из них твое.
— Два пустых места? — переспросил Коциан.
По воздуху через головы плыли пальто, прыгали шляпы, змеились кашне, над толпой стоял гул голосов.
…На другой день утром в кабинет к Коциану вошла его секретарша Мали и подала конверт.
— Какое-то приглашение, — сказала она.
Коциан снова покраснел, увидев знакомую печать на конверте. «Лайошу Коциану с супругой…» В конверте было два билета в десятый ряд на вчерашнее торжественное заседание в оперном театре.
Перевод Е. Бочарниковой.
Имре Добози
МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК — БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК
По дороге я остановился у матэхазской корчмы перекусить и выпить пива. Это была старая придорожная корчма, и оттого, несмотря на сияние электрических лампочек и подновленную вывеску, она все равно походила на разбойничий притон.
Во дворе, скрытая тенью забора, — легкая повозка, телега меддешского крестьянина. Внутри корчмы, в затхлой прохладе, поставивши локти на стол и потягивая пиво, сидят друг против друга двое: меддешский крестьянин, круглолицый, со светлыми усами и маленькими часто мигающими глазками, благодушно-сонный, ширококостый, со здоровенными ручищами и ладонями с изрядную сковороду каждая, а напротив него — худенький человечек с лицом черным, как у цыгана, со взъерошенными вихрами и беспокойным взглядом; копна волос больше самой головы.
Собеседники неторопливы.
Меддешский крестьянин отхлебывает очередной глоток и стукает кружкой по столу.
— Так, стало быть, — тянет он доброжелательно, но взгляд его при этом не отпускает лица того, цыганистого, — стало быть, вся эта земля осталась за вами.
— Да… наша… От Матэхазы до михальдинского леса. Хорошая земля.
— Землица хорошая, да ходят слухи, будто вы насилу ее отбили.
— В точности так. Страсть как жали на коллектив. Кое-кому определенно стали как кость поперек горла.
Крестьянин кивает. Он знает, кому — братьям Мижеи, вот кому раньше принадлежала эта земля, все верно сказывает эта горелая головешка, — от самой Матэхазы до михальдинского леса.
Но вот крестьянин вспоминает о чем-то важном. Глазки его оживляются и начинают мигать пуще прежнего, и лопаты-ладони тоже шевелятся быстрее. Отодвинув кружку, крестьянин, не скрывая любопытства, пялится на маленького человечка.
— Слышь-ка, — тычет он пальцем в сторону собеседника. — Что я хочу спросить: ведь это у вас живет тот знаменитый кузнец, верно? Если вы из «Красной звезды», то, значит, кузнец этот точно от вас.
Цыганистый пожимает плечами, его жилистая шея тонет в плечах.
— Знаменитый кузнец? Нет, наш вроде бы ничем не приметный.
Здоровущий крестьянин трясется от смеха.
— Но-но, только не прикидывайтесь, будто ведать не ведаете! Да и какая корысть? Зависть, что ли? Так ведь кузнец-то ваш. Жалко вам его доброй славы? Вот и до нас докатилась молва, да и по другим селам сказывали, будто ваш кузнец, а имя ему Фоти или Коти…
— Тоти.
— Вот-вот! Так и есть: Тоти! Так вот, этот ваш Тоти, сказывают, ох и хват! Одним словом, стоящий мужик! Пришлось судьбе испытать его, так ваш кузнец в грязь лицом не ударил.