— Да не мог он ничего другого сделать!
— Э-э, да не так все было!
Цыганистый какое-то время молчит. Правой рукой потянулся за кружкой, прихлебывает тепловатое пиво. Но и крестьянин уперся, не желает продолжать разговор и только недоверчиво качает головой; тогда смуглолицый медленно, почти застенчиво кладет левую руку на стол; взгляд его скользит по кисти руки, и голос звучит тихо:
— Вот, — говорит он, — можете верить, как самому себе.
Крестьянин белеет как мел, даже лицо вытягивается, густые светлые усы его обвисают.
— Так… это вы? Вы — кузнец Тоти?!
— Я.
И тут же прячет обратно под стол руку с изуродованным мизинцем, который и на палец-то не похож, просто какая-то красная культяпка в рубцах.
— Правда же, — примирительно говорит он крестьянину, который до сих пор еще не пришел в себя, — правда же, говорил я, что кузнец из себя человек небольшой. Но народ у нас, известное дело, не может от себя не добавить. Тут же все разукрасит по-своему. Вот так и получается из маленького человека большой!
Крестьянин только молча слушает собеседника не перебивая и молча потягивает пиво. Прощаясь, он так бережно пожимает руку кузнеца, словно у того и правая рука увечная. А правая у кузнеца — что надо! Крепкая.
Перевод Т. Воронкиной.
Бела Иллеш
РОЖИКА
Поворот извилистой дороги, идущей от Лиллафюреда, огибает четырехоконный, крытый дранкой, побеленный известкой домик — рабочее общежитие. Сразу за общежитием, не оставляя места для двора, стоят на страже высокие прямые сосны: они защищают черный ход от ветров, надушенных, как стареющие городские кавалеры, и таких же нескромных и назойливых, как они. Высокие стройные стражи скрывают одинокий домик от любопытных взглядов осмелившихся приблизиться сюда козуль и похищают у него лучи утреннего солнца. В общежитии в двух смежных комнатах живут девушки — шестнадцать девушек. Третья комната пустует. Матушка Мари — сторожиха, повар да еще и воспитательница общежития — все спят на кухне. Но вот когда она спит — это тайна. Ведь она днем и ночью работает, и если отдыхают ее руки, то трудится язык: пожурит и похвалит, споет и сказку расскажет. Много разных историй знает матушка Мари, этим она и славится в горах Бюкка. Пока я ее не видел, а только слышал о ней, я был уверен, что это маленькая, сутулая, сморщенная старушка. На самом деле она гренадерского сложения и такая же прямая, как сосны, спускающиеся к домику со склонов гор. Ее волосы, когда-то цвета соломы, сейчас почти серебряно-белые, но на лице едва заметны морщины, и когда она смеется, то показывает два ряда белых здоровых зубов.
Из уважения все, даже те, кто постарше, называют ее матушкой или тетушкой. Сам не знаю, откуда я набрался смелости назвать ее сестрицей. Она с удивлением поглядела на меня большими умными серыми глазами и задумалась: рассердиться или рассмеяться? Покачала головой, хлопнула меня по спине и рассмеялась. Потом заметила, что у меня или не хватает шариков, или их немного больше, чем полагается порядочному человеку. Поэтому она пожалела меня и взяла под свою опеку.
Через несколько дней после того, как мы познакомились, я вошел к ней в доверие. Она разрешила мне после ужина, когда рассказывает девушкам всякие истории, сидеть рядом на пеньке и слушать.
Небо было облачным. Временами шел дождь, устало, печально. Но ветер гнал тучи дальше то в сторону Лиллафюреда, то к Керестуру. Порой небосвод ненадолго становился тускло-голубым, и в солнечном свете искрились желтые, белые и бледно-голубые цветы. Ветер, который раньше носился над высокими соснами, теперь разгуливал по земле. Прячущиеся на опушке леса папоротники покачивались и разбрасывали блестящие дождевые капли, нашедшие приют в их узких, длинных листьях. В такое время все напоено запахом хвои, сена и влажной земли. Светлые, каштановые и черные волосы обитательниц рабочего общежития впитывали в себя всевозможные ароматы, и когда вечерами мы садились во дворе слушать рассказы сестрицы Мари, от их волос и платьев струилось лесное благоухание.
Облизав губы после картофеля с паприкой, приготовленного сестрицей Мари, я сказал что-то вроде того, какое, мол, это чудесное место — воплощение мира, воплощение родины…
— Мир! — рассмеялась сестрица Мари. — Шесть месяцев назад банда шалопаев подстрекала нас к убийству… Строить-то эти молодые господа навряд ли умеют, а вот разрушать, поджигать… И еще нас зовут на помощь! Нечего сказать, по адресу обратились! Ну и задали же они стрекача!