А через несколько дней по лесу разнесся слух, будто в Будапеште и в Мишкольце что-то творится недоброе. Что именно — мы не знали и не очень-то понимали. Газеты до нас доходят редко, и радио мало у кого есть. Сильно мы тревожились. Я, бывало, то пересолю суп, а то и совсем забуду соль положить. Здесь, в Бюкке, люди живут далеко друг от друга, собраний у нас не проводят, не любим мы заседать, но новости всегда передают от лесничего к угольщику, от угольщика к дорожным рабочим и обратно. Мы, которые постарше, еще не забыли, каким был прежний мир, и боялись, как бы снова не пришлось работать на графов. Да только не очень-то верили, что люди окажутся такими дурнями и сами захотят вернуть тяжкие времена, о которых и вспоминать-то противно. Когда девушки спросили; что же будет, я сказала: «Птица знает, что пугала можно не бояться, а человек знает, что господ надо бояться — они ведь и в самом деле твари опасные». На том и порешили. Но все внимательно стали прислушиваться к тому, что по радио говорили. «Неужто? Да быть того не может!» — подбадривала я себя. Не знаю, какого числа случилось — это я всегда путаю, — в ноябре, первое, что ли, было, двое парней, студенты вроде, примчались на мотоциклах в Бюкк.
«Ну, люди, — заходя в каждый дом, говорит студент, который мотоциклом управлял, — теперь очередь за вами. Беритесь за охотничьи ружья! Ступайте в город, надо отстоять свободу! Смело идите: с нами весь мир, все нам помогают».
«Свободу?» — спросила я, когда они зашли к нам.
«Да, свободу!»
Хорошо был подвешен язык у парня, да только он словно бы не по-нашему говорил. Когда я спросила, как это «отстоять свободу», он ответил: пулями, веревкой, огнем, железом, кровью!
«Если вам столько стран помогает, как вы говорите, на что вам сдалась наша помощь? Мы ведь простые, бедные люди», — сказал ему одноглазый угольщик Кошша.
Парень не ответил и снова заговорил о свободе, о веревках и виселицах, об огне и крови. Может, он думал; мы сразу разохотимся да побежим в Мишкольц, а вышло наоборот: даже у тех охоту отбил, кто пошел бы просто из любопытства. Сколько парень ни говорил о веревке, ни один наш человек с ним не связался.
Поздно вечером, обойдя половину Бюкка, вернулись парни к нашему дому повесив носы. Попросили еды и ночлега. Поесть я им дала — картошки с паприкой, а ночевать не пустила. Они поначалу просили, потом стали угрожать. Но уж если я что скажу…
Что скрывать, разговорились мои девушки с парнями, любопытно им было. А тех хлебом не корми — дай языком почесать. Порассказали они про свое геройство, как отличились в последние дни, столько наговорили, мы даже слушать-то их устали. Но это еще не беда. А как принялся один парень похваляться тем, что они милицейских разоружили да офицеров повесили, а кто в живых остался — в тюремный подвал заперли и шестого числа их тоже повесят, когда поняла я, что происходит, парни уже улепетывали во все лопатки. Первой схватила метлу Рожи. За ней и другие — кто палку, кто стул. Но, слава богу, большой беды не случилось, а маленькая встрепка невеликое дело и, думается мне, двум героям не помешала. Тут и я поверила, что герои они, — у нас так и бегать-то не умеют, как они улепетывали. Их счастье, что удалось быстро завести мотоцикл. Один даже позабыл здесь свою темно-зеленую шляпу, можете посмотреть. Когда будем пугало ставить, как раз пригодится.
Не успели мы оглянуться, как мотоцикл скрылся с наших глаз. И тогда я в первый раз увидела, как Рожи смеется. Я так обрадовалась, что и не заметила, чем она нанимается. А когда она попросила у Кати Сий красный головной платок, я увидела, что на ней новое платье.
«В Мишкольц собралась?» — спросила я не очень ласково.
«Да, сейчас ухожу», — ответила Рожи, повязывая на голову платок Кати.
«Сейчас? В такую поздноту? Ночевать дома не будешь?»
Уж сами понимаете, как я сердито спросила. Но Рожи отвечала спокойно:
«Не сердитесь, матушка Мари, мне сейчас же надо идти. Я до рассвета доберусь туда».
«Если ночь проведешь не дома, ноги чтоб твоей здесь не было!»
«Мне надо идти, матушка Мари. Поймите меня!..»
И ушла. И не одна ушла. Кати Сий, у которой она платок взяла, побежала за ней следом. Ну а остальное уж ты расскажи, Кати!
Кати Сий — девушка крепкого сложения. Светло-каштановые волосы она укладывает венчиком, как это было модно в конце прошлого столетия. Она дочь угольщика, выросла в Бюкке, но любит городские платья. Она много и хорошо работает и все же вечерами, вернувшись в общежитие, находит время, чтобы переодеться. В свободные часы Кати читает. В Яворкутской библиотеке она берет книги Йокаи и Миксата. А томик Петефи и стихи Атиллы Йожефа у нее всегда на столе.