— Что за дочка! Ребенок для меня дороже всего на свете. Совсем взрослая стала. А мужчины? Зачем они мне? И потом… лишь бы какой мне и самой не нужен…
В ноябре пришел столяр починить сломанный карниз. Он стал недавно работать в их районе. Мальчишки потешались над его кривыми ногами.
Столяр вежливо поблагодарил за кофе и одобрительно причмокнул языком:
— Что ни говори, заботливые женские руки.
Киш расплакалась. Столяр был удивлен, по-отечески положил узловатую руку на ее колено.
— Что с вами, дорогая Киш? Мне вы можете сказать. Я человек простой, но многое чего уже пережил.
Столяр заходил еще два или три раза. А потом перестал ходить. У него была жена, славная, работящая женщина из тёрёкбалинтского кооператива, и два взрослых сына.
— Что с вами, дорогая Киш? — шутливо спросила Жужика как-то зимним утром. Когда это точно случилось, сейчас трудно сказать. — Что с тобой? Почему ты не протопила печку?
Киш не ответила, только глаза у нее забегали.
На одеяле лежал последний отцовский пузырек из-под лекарства. Пустой.
Жужика закричала.
Голова Киш металась по подушке. Доктор подоспел вовремя.
— Что с вами, дорогая Киш? — рассеянно спросил он, обхватывая пальцами запястье женщины.
Перевод Л. Васильевой.
Ласло Камонди
ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА
В фешенебельном курортном городке близ Балатона в зале для настольного тенниса на среднем столе играли двое — дочь министерского советника и сын здешнего тренера. Стройный, с красивыми глазами гимназист, небрежно держа в руке ракетку, играл лениво, слегка покачиваясь. Время от времени, когда ему становилось невмоготу от монотонной перекидки, он резко гасил мяч и, пока выступавший в роли добровольного подавальщика мячей кавалер девушки бегал за укатившимся целлулоидным шариком, ждал, скучающе глядя перед собой.
Барышня была в него влюблена, но сын тренера тактично этого не замечал. Он никогда не принимал ее приглашений прокатиться с ее компанией на яхте или погрести на байдарке.
Около трех часов пополудни через зал проследовал немецкий майор в сопровождении двух мужчин, также в форме вермахта. Вслед на ними появился и господин министерский советник, который хотя и знал о сердечных склонностях дочери, но отнюдь не собирался жертвовать ради этого своей привычкой вздремнуть после обеда.
Барышня, в свою очередь, тоже знала об этой слабости отца, а потому каждый день спешила в зал именно после обеда.
Немцы, майор и обер-лейтенант, начали играть за соседним столом. Судил переводчик майора, курносый парень из местных немцев, затянутый в унтер-офицерский мундир; он повсюду неотступно следовал за шефом, словно телохранитель. Переводчик громко, по-военному объявлял счет. Майор, взмахивая ракеткой, что-то выкрикивал и сопел — он явно злился на своего партнера обер-лейтенанта, в недавнем еще прошлом учителя музыки в Вене. Обер-лейтенант добродушно посмеивался — его, как видно, нимало не интересовал результат игры. Если шеф укорачивал удар, он не тянулся за мячом, а мяч, не коснувшийся стола, ловил не рукой, а на ракетку, получая штрафное очко, и отправлял его назад, два-три раза пристукнув об пол.
Такая игра раздражала майора.
Кроме того, его бесило, что ежедневно в эти послеобеденные часы он вынужден довольствоваться компанией обер-лейтенанта, слишком слабого для него партнера, который в довершение всего еще и равнодушен к тому, выиграет он или проиграет.
Окончив первый сет, майор отдал ракетку переводчику, сел на скамью, стоявшую между двумя столами, закурил сигарету и с видимым удовольствием стал наблюдать за неумелыми, но полными грации движениями девушки с густыми черными волосами, разметавшимися во время игры.
— Кларика, довольно, прекрати игру, — сказал министерский советник, перехватив взгляд немца.
Советник, облаченный в белоснежный костюм и соломенную шляпу, сидел напротив майора, выставив вперед ногу. Каждая улыбка дочери, адресованная гимназисту, заставляла его нервно менять ногу. Ему правилось, что парень — пусть даже сопляк-гимназист — ведет себя с таким достоинством, но в то же время его полное равнодушие к дочери задевало отцовское тщеславие. «Конечно, будь этот парень с ней полюбезнее, — думал он. — Клара не твердила бы его имя во сне».
— Клара, ты слышала? — по-отечески строго повторил советник.
— Да, сейчас, — отозвалась девушка, не прекращая игры.
Впрочем, это была даже не игра, а сплошное кокетство. И то, как она смеялась, подчеркивая свою неловкость, и то, как прикусывала при сильном ударе пухлую нижнюю губу. Наконец, устав от безуспешной демонстрации своих прелестей, она опустила ракетку и грустно сказала: