— Если ваш сын захочет сделать военную карьеру, а это ему под стать, навестите меня!
Старик принял карточку с низким поклоном и рассыпался в благодарностях.
— Ты хотел бы стать офицером, сынок? — благодушно обратился полковник к Шани.
— Нет, — ответил гимназист.
Полковник постоял с минуту, затем, не желая выдавать своей растерянности, громко откашлялся и вышел вон.
Суконный фабрикант поджидал его у дверей. Они условились завтра утром прокатиться на яхте, чтобы к одиннадцати часам уже быть дома. Именно в эти часы в небе над Балатоном собирались обычно английские самолеты и, развернувшись на восток, летели бомбить венгерскую столицу.
Перевод Ю. Шишмонина.
Ференц Каринти
ЮНОСТЬ, ЛЮБОВЬ
С Катынкой я встретился впервые на пештской стороне Цепного моста в один из весенних воскресных дней, после полудня. Я заметил ее еще с противоположного конца площади и догадался, что, наверное, это она и есть, та молодая блондиночка в трауре, о которой мой друг Бела так много рассказывал мне. Бела и сейчас был рядом с ней, тут же стояла и сестра Катынки, Жужа, которую я знал еще раньше, так как за ней ухаживал Бела. Но теперь мне было не до них, и пока я плелся мимо Академии, умышленно замедлив шаги, смотрел только на Катынку. Был теплый, ясный день, тот самый первый весенний день, когда в первый раз выходишь на улицу без пальто. Все вокруг купалось в море света, сверкали окна, теплый ветерок пролетал над Дунаем и вздымал белые кудри Катынки. Глядя, как она хватается то за волосы, то за юбку, как сверкают в смехе ее зубы, я влюбился в нее уже там, перед Академией, в тридцати метрах от места знакомства с ней. Боже мой, создатель мой, случалось ли видеть кому более потрясающее и чарующее явление: юную блондинку в трауре?! Ее волосы, глаза, зубы будто сфокусировали сияние этого дня, а темное платье, облегающее ее юный стан, черные прозрачные шелковые чулочки, черные туфли, сумка служили лишь контрастом этому золотистому сиянию, еще сильнее подчеркивали его — темный бархатный футляр и сверкание бриллианта.
Дело в том, что Катынка была вдова, хотя ей исполнилось всего лишь двадцать два года, и жила она в Комароме, в маленьком доме с садом, унаследованном от мужа, служившего там же инженером-строителем или чем-то в этом роде. Прошло шесть месяцев траура, а может, и больше, и Катынка теперь приехала вместе с сестрой в Пешт, вернее, ее привезли сюда под тем предлогом, что надо сделать кое-какие покупки.
На самом деле ее просто необходимо было вытащить из одиночества. Молодая, интересная женщина не должна прожить всю жизнь в трауре. Обо всем это я узнал от Белы, который, как я уже упоминал, ухаживал за сестрой Катынки, но это хранилось в тайне по целому ряду веских причин. И вот мы не один долгий вечер провели, гуляя в нижнем порту или сидя за стаканами вина с содовой; Бела рассказывал, а я слушал. И, поскольку влюбленные всегда хотят, чтобы все остальные тоже были влюблены, и, кроме того, Бела чувствовал, что мне уже начинают надоедать его взволнованные повествования о тайных записочках, свиданиях, неожиданных осложнениях, о размолвках и примирениях, вот он взял и посоветовал: «Влюбись-ка ты в Катынку». Мол, Катынка — раскрасавица, это точно, у нее никого нет, и не люби он, Бела, ее сестру Жужу, то непременно влюбился бы в нее, Катынку, к тому же он ей говорил уже обо мне: Катынка хохотала, сверкая жемчужно-белыми зубами, когда Бела рассказывал ей о совместных наших проделках. И вот теперь она приезжает в Пешт. «Пожалуйста, вскружи ей голову, и будем все счастливы».
Дело, значит, было хорошо подготовлено. Внезапная любовь либо оглушит человека, либо окрылит. Меня она окрылила: мне было двадцать лет, я был жадным и необузданным щенком, мчавшимся вперед сломя голову. Я говорил ей, что она похожа на золотистый куриный бульон, сравнивая ее со всякими вкусными вещами: с ростбифом, с пирожным с кремом, с лапшой с творогом, обильно политой сметаной и посыпанной шкварками, кроме того, с донной Анной из второго действия. Катынка все время смеялась, и я уже с середины моста почувствовал, что близка моя победа. В Буде, в одном тихом кафе «Цепной мост», я встал перед ней на колени и поклялся, что, живи я хоть сто лет, в жизни не взгляну на другую, и попросил стать моей женой. Катынка и теперь смеялась, смеялись также Бела и Жужа, подтрунивая, что мне, мол, подождать надо бы пару лет, пока я стану совершеннолетним. Но тем не менее тут же, в кафе, было почти решено, что мы будем с Катынкой с этого дня любить друг друга. В безоблачных синих глазах Катынки зажегся вызывающий огонек, и я в тот же вечер по пути к дому, на будайском берегу Дуная, поцеловал ее. Тогда она уже не кокетничала, а закрыла глаза и в своем черном платье покорно склонилась ко мне на плечо, по лицу ее скатилась слезинка, и в ней отразился свет затянутого паутиной берегового фонаря. Она, бедняжка, сейчас впервые изменила бедняге мужу…