— Хочешь, чтобы я тебя поцеловала?
Тут из моего горла вырвалось какое-то булькание, после чего я вскочил и поплелся в темноте в ванную. Вернулся лишь через несколько минут, бессвязно бормоча, что, мол, пришлось выпить водички. Катынка не видела, как я бледен. Я не мог признаться ей, что ужин и вино так подействовали на меня, ведь подобная исповедь ничем не улучшила бы создавшееся мучительное положение. Головокружение у меня, кажется, прекратилось, его сменило такое чувство, будто я качусь вниз, по наклонной, причем все стремительнее, и это скольжение все ускорялось, и казалось, я уже никогда не остановлюсь. Проблески сознания были заполнены жгучим стыдом. Катынка снова попыталась придвинуться ко мне.
— Скажи, ты плохо себя чувствуешь?
— Простите, — сказал я быстро и снова выскочил из постели. В ванной я зажег свет и посмотрел на себя в зеркало. Моя физиономия была ужасающе искажена, кожа лица бледно-серая, волосы взъерошены, под глазами лилово-синие опухоли. Я стал лить холодную воду на голову, а на обратном пути споткнулся и со страшным грохотом опрокинул стул. Старший мальчик заплакал. Катынка подскочила к нему, мальчик уже сидел в кроватке, просил хлеба с повидлом, кричал, что и он хочет к маме в большую постельку. Когда он наконец затих, моя возлюбленная снова легла, но мы лежали рядом молча. Потом я заметил, что, прижав голову к подушке, Катынка тихо плачет. Мне хотелось бы утешить ее, но вокруг меня ходил колесом весь мир, ну как я ей мог объяснить то, чего сам не понимал? Что свалило меня так жестоко? Жирная говядина? Избыток вина? Или все треволнения? Может, все, вместе взятое? Но только здесь уже любые объяснения напрасны: я сам охотней всего бы заплакал. Часы с едкой насмешкой пробивали четверти, и Катынка через некоторое время задремала. Но я спать не мог, куда там, я тихо встал и вышел в сад, в чем был, расхаживал в пижаме при луне и кусал руки в беспомощной ярости, бил себя в лицо кулаками и ладонями.
Когда же начала брезжить ранне-летняя заря, я вдруг почувствовал, что совершенно здоров. Мой юный организм быстро справился со вселившейся в меня хворью. Я пошел в ванную и с головы до ног вымылся под душем, докрасна растер тело, почистил зубы. После этого лег рядом с Катынкой и стал ее горячо целовать, обнимать, будто я только что приехал из Будапешта. Катынка, удивленная и счастливая, еще не совсем проснувшись, охватила мою шею и прижалась ко мне.
Утром пришлось рано встать, так как дети раскричались. Пока их одевали, они неистово шумели, это меня и выгнало из постели, я, жмурясь, расхаживал по комнатам, мне хотелось спать, в общем, я был счастлив. Помогал Катынке мыть посуду, готовить завтрак, затем рассказывал детям сказки, с ними мы быстро стали друзьями. Затем мне захотелось выйти с детьми в сад, но Катынка не велела мне там показываться, как бы соседи не увидели. Зато я исходил весь дом, взобрался на чердак, слонялся там среди ящиков и протянутых веревок, потом спустился в подвал. После этого я разглядывал книги, но их было немного, всего несколько штук по инженерной специальности и серия Реваи в замшевом переплете. Я понял: книги здесь были не столько из-за содержания, сколько из-за красивого переплета. Позднее явились гости, воскресный визит, так сказать. Мы страшно испугались звонка, моя возлюбленная запихнула меня в кладовку и повернула ключ. Гости оставались довольно долго, и я от скуки стал понемногу закусывать, ведь вчерашний ужин ушел в область предания. Я отломил себе колбаски, попробовал чищеные орехи, изюм, пальцем зачерпнул немного повидла.
Так прошел день, тихо, мирно. После обеда, с разрешения Катынки, я осторожно через задний ход вышел на улицу, прошелся, осмотрел ратушу и церкви, древнюю троицу, набрел на дом, где родился Йокаи. Купил красивую открытку и написал Катынке: привет, мол, из прекрасного Комарома, тут же опустил ее в почтовый ящик, чтобы на другой день, когда меня здесь уже не будет, она получила ее и посмеялась. Но у нас была еще длинная ночь. И она прошла. Правда, не в таком безумном счастье, как первая.
Я должен был выехать на заре, так как утром от восьми до девяти у меня были письменные занятия по грамматике, которых я всегда боялся. Мы с Катынкой прощались нежно, как молодожены, которым приходится на пару дней расстаться. Катынка наказала мне, чтобы еще до своего приезда, в субботу, я выслал ей красивые книжки, так как на ее полочке еще много пустого места, кроме того, просила прислать ей медвежат — в стеклянный шкаф, — много маленьких медвежат.
В университет я пришел вовремя, но был очень усталый, тем не менее тут же, на этих нудных занятиях, написал длиннющее письмо своей милой, отчитавшись о малейших подробностях дороги. Я писал ей и на другой день, и во все остальные дни недели, бывало, что и по два раза в день. Катынка не была столь же ярым писакой, она ответила мне всего один раз, писала голубыми чернилами, немного расстроенно, словно у нее были неприятности. Люди противные, но ей это все равно, у нее только один верный друг, это я, и она с нетерпением ждет меня в субботу. Она снова напомнила мне о книжках и медвежатах. Это было излишне: я и так все свободное время проводил в поисках оригинальных вещиц в лавчонках на Музейном кольце; я решил постепенно перевоспитать Катынку, развить ее литературные вкусы. Я купил ей сказки Вильде, достал «Онегина», новеллы Круди и Мериме. Мишек тоже накупил, конечно, насколько позволил мой кошелек.